Шарп пока оставался призраком, не ведавшим о собственной участи. Двадцать третий выпуск программы ещё не вышел в эфир, так что мальчик не видел своей гибели и даже не догадывался, что мёртв. День за днём он влачил одинокое, тоскливое существование в детском саду.
— Хочешь шоколадку?
Шарп запрокинул голову, разглядывая стоящего перед ним Линь Шэна. Тот улыбался, озаряя лицо двумя ямочками на щеках, а на его ладони лежала конфета. Серебристая фольга заманчиво поблёскивала на солнце, и Шарп просто не мог отвести глаз.
Мальчик не выглядел угрожающе, однако воспитательница всегда твердила, что брать чужое нельзя. Шарп заколебался и вновь взглянул на Линь Шэна.
Незнакомец продолжал тепло улыбаться. Его улыбка показалась Шарпу такой приятной, что он несмело оскалился в ответ и всё же протянул руку за угощением.
— Спасибо.
Вежливый от природы, Шарп аккуратно надрвал фольгу и осторожно откусил кусочек.
Густая, насыщенная сладость тут же разошлась по языку, подарив забытое ощущение радости. Но куда больше шоколада его поразило другое: мальчик, поделившийся лакомством, пододвинул свой табурет и уселся прямо рядом с ним.
Привыкший к полному равнодушию окружения, Шарп ошеломлённо уставился на нового знакомого.
Детский мир прост: тянешься к тому, кто нравится, и сторонишься неприятных людей. Из-за своей замкнутости Шарп всегда оставался в стороне, поэтому чужое добровольное внимание заставило его невольно сжаться от неловкости.
Линь Шэн без лишнего стеснения назвался и завязал непринуждённую беседу, умело и ненавязчиво подводя разговор к теме родителей Шарпа.
Зная изнанку его семьи, Линь Шэн легко находил нужные слова. Поначалу Шарп отнекивался односложными фразами, но по мере того как настороженность таяла, открывался всё охотнее.
В его глазах читалась отчаянная жажда обрести друга. Лишённый родительского внимания, Шарп реагировал на искреннее внимание Линь Шэна с застенчивым и трепетным восторгом.
Глядя на это, Линь Шэн ощутил укол совести. Не будь это единственным шансом выбраться живым, он бы никогда не стал играть чувствами ребёнка. Появись возможность, он бы с радостью сделал для маленького Шарпа хоть что-то хорошее.
— Папа? Хм! — При упоминании отца Шарп обиженно поджал губы. — Он со мной ужасно строгий. Вечно твердит, что я всё делаю не так.
Уронив подбородок на пухлые ручонки, Шарп уставился в небо:
— Я же чувствую, что он меня не любит. Ему нужен шустрый, весёлый ребёнок, а я совсем другой... Вот и разочаровался в себе.
Линь Шэн удивлённо вскинул брови:
— С чего вдруг разочаровываться? Все дети разные, но каждый — бесценное сокровище.
Шарп поднял голову и, ткнув пальчиком себе в грудь, тихо спросил:
— Значит, и я сокровище?
Когда пятилетний малыш смотрит тебе прямо в душу и задаёт подобные вопросы, трудно остаться равнодушным.
— Разумеется, — твёрдо отозвался Линь Шэн. — Вся разница лишь в характере. В мире нет двух одинаковых листиков на дереве, откуда же взяться одинаковым людям? Твой отец просто не умеет ценить то, что имеет. Он слишком слеп и глуп, чтобы понять: каждый ребёнок уникален и представляет собой дарованное свыше благо. Держать в руках золото и принимать его за придорожный булыжник — что тут скажешь, обыкновенная слепота.
Чем дальше говорил Линь Шэн, тем сильнее распалялся, выплескивая накопившиеся мысли.
Судя по дневнику, отец относился к Шарпу паршиво — оттого мальчик и задавал столь самоуничижительные вопросы.
Некоторым родителям в принципе не дано разглядеть достоинства собственного чада: они вечно ставят в пример чужих детей. Но дай им чужого ребёнка, и они через пару дней завалили бы претензиями и его.
Шарп сначала опешил от таких слов, а потом звонко расхохотался.
Линь Шэн опасался, будто критика родителя оттолкнёт мальчика, однако попал в самую точку. Впрочем, удивительного мало: если отец только и делает, что принижает и изводит сына, статус родителя не спасёт его от детской обиды и отчуждения.
Заметив реакцию, Линь Шэн подлил масла в огонь:
— Если твой отец так мечтает об открытом и жизнерадостном ребёнке, то каков он сам?
Прежде об этом никто не спрашивал. Шарп задумчиво наморщил лоб:
— Папа целыми днями сидит дома. Он не ходит на работу, и друзей у него нет...
Договорив, мальчик и сам всё понял: отец был бесконечно далёк от образа жизнерадостного человека.
— Вот именно, — всплеснул руками Линь Шэн. — Сам за тридцать с лишним лет не сумел измениться, а от тебя требует невозможного. Какая трогательная снисходительность к себе и жёсткость к другим.
Вероятно, из-за сходства характеров отец видел в сыне отражение собственной ничтожности и бессилия. Но вместо того чтобы взять себя в руки, срывал злость за несложившуюся жизнь и собственные провалы на ребёнке.
А маленький Шарп, не понимая подоплёки, взваливал всю вину на свои хрупкие плечи.
Шарп вряд ли вник в мудрёные слова Линь Шэна, но уловил главное.
Прежде в отношениях с отцом он всегда оставался подсудимым. Статус сына словно обрекал его на вечное подчинение. Но теперь он внезапно осознал: отца тоже можно судить и критиковать!
Словно божество низвергли с пьедестала, и паства, прежде с трепетом взиравшая снизу вверх, посмотрела богу прямо в лицо — и с изумлением обнаружила, что кумир-то плешивый.
Раньше Шарп свято верил в непререкаемую правоту отца. И когда тот упрекал его в замкнутости и несносности, мальчик искренне страдал, ощущая, будто сама его жизнь лишена всякого смысла.
Теперь всё изменилось.
— И правда... Папу ведь тоже никто не любит. Иначе почему мама от него ушла? — прошептал Шарп.
Его картина мира рухнула и собралась заново. Тяжкий гнёт, давивший на грудь, мгновенно рассеялся.
Он вовсе не был никчёмным. А упрёки отца — лишь пустой звук.
Линь Шэн сочувственно погладил мальчика по плечу.
Для пятилетки боготворить отца — естественное дело. Вот только редкий родитель бывает настолько ничтожен. Получи Шарп хоть каплю поддержки и одобрения, его судьба сложилась бы иначе.
Вспомнив жуткие, искажённые рисунки в дневнике, Линь Шэн ощутил болезненную тоску.
Отец, втаптывавший его достоинство в грязь, и заложенный в крови инстинкт самосохранения — разрываемый этими силами, маленький Шарп копил внутри глухую, всепожирающую ненависть.
«Пусти всё на самотёк, — с горечью подумал Линь Шэн, — и Шарп, повзрослев, превратился бы в точную копию своего мучителя».
Будь его воля, он бы пожелал Шарпу не только забыть день своей гибели, но и вычеркнуть отца из памяти раз и навсегда.
* * *
Завершив разговор, Линь Шэн вернулся к условленному месту и пересказал услышанное остальным.
Печальная история Шарпа отозвалась сочувствием у каждого.
— И ещё кое-что, — добавил Линь Шэн. — Шарп позвал меня сегодня вечером к себе в гости.
Игроки опешили.
Мальчик ещё не ведал, какие ужасы скрываются в подвале его дома. Он просто признал в Линь Шэне приятеля и искренне позвал к себе.
И пусть ребёнок не замышлял дурного, игроки отлично понимали, чем грозит подобный визит. От этой мысли по спинам пробежал мороз.
— Джон тоже там побывал, — подал голос Чжоу Мучэнь. — Поход в домик — не автоматическая смерть. Не паникуйте, главное — подготовиться заранее.
Чжэн Юйчжэ перевёл взгляд на Линь Шэна:
— Ты поэтому говорил, что нужно повторить путь Джона?
Единственный выживший в городке, Джон вырвался именно из подвала домика. И чтобы пройти по его стопам, требовалось полностью воссоздать прошлые события.
— Именно, — кивнул Линь Шэн. — Но слепо полагаться на Шарпа нельзя. Из двадцать третьего выпуска мы знаем, что Господин Медведь привязывает детей к стульям. Сегодня вечером нас ждёт ровно то же самое. Пойдём со мной, нужно найти лезвия или что-то острое.
* * *
В детском саду дежурило несколько охранников, а в мужской туалетной комнате обычно водились бритвенные лезвия. Воспользовавшись личным временем, Линь Шэн с Чжэн Юйчжэ незаметно пробрались в помещение охраны и, пока дежурный дремал, стянули из дальней комнаты пару лезвий.
Тем временем Шарп принялся созывать в гости остальных воспитанников садика.
А-Мин с товарищами согласились без раздумий. У Цзэсинь струсил и наотрез отказался.
Хэ Юй поначалу колебался, но, видя согласие А-Мина, присоединился к компании. Более того, он помог Шарпу уговорить пятерых местных ребятишек.
Чжоу Мучэнь смерил Хэ Юя пристальным взглядом, прекрасно понимая его замысел.
Тот тащил с собой местных детей лишь затем, чтобы в опасный момент выставить их живым щитом. Впрочем, будучи таким же игроком, Чжоу Мучэнь не стал его упрекать.
И вот вечером группа из четырнадцати человек — восемь игроков, пятеро местных ребятишек и сам Шарп — покинула территорию сада и побрела по лесной тропинке к владению Господина Медведя.
По пути Шарп упорно молчал. Игроки тщетно пытались выудить из него подробности, но мальчик опустил голову и игнорировал расспросы.
Видно, слишком шумная толпа лишь заставила его замкнуться в себе.
Заметив это, А-Мин подал остальным знак отступить.
Единственным, кому Шарп по-настоящему доверял, оставался Линь Шэн. Чем наперебой докучать расспросами, разумнее дать им немного свободы — в спокойной обстановке Шарп скорее разговорится.
Игроки бесшумно отстали, и рядом с мальчиком остался один Линь Шэн.
Тот слегка прихрамывал, отставая, и Шарп обернулся с заботой:
— Ноги держат?
— Всё в порядке, — утерев пот со лба, ответил Линь Шэн. — Просто устал немного.
Шарп кивнул и сбавил шаг.
Надо признать: при всей своей замкнутости и ранимости Шарп оставался чутким и заботливым ребёнком.
Когда они углубились в чащу, Линь Шэн невзначай спросил:
— Шарп, а ты знаешь Джона?
Джон был его другом, так что подобный вопрос не должен был вызвать агрессии.
Линь Шэн помнил, что мальчик забыл день своей смерти, но не догадывался, какими остались его воспоминания о Джоне.
— Джона? Ты с ним знаком? — изумился Шарп, снизу вверх глядя на Линь Шэна. — Он мой единственный друг.
«Значит, помнит».
— Вот как, — продолжил расспросы Линь Шэн. — И куда же Джон делся?
На этот раз Шарп озадаченно насупился. Его кожаные ботиночки с хрустом месили палую листву и сухие сучья. Линь Шэн долго ждал ответа, решив, что мальчик предпочтёт промолчать.
Но тот наконец выдавил:
— Не помню... — И добавил сокрушённо: — Со мной происходит что-то странное, Линь Шэн. Забыл кучу вещей.
Он казался глубоко несчастным. Успокоив его парой мягких фраз, Линь Шэн поинтересовался:
— А что ещё ты забыл?
— Джон был моим лучшим другом, — тяжело вздохнул Шарп. — Мы даже открыли друг другу, что любим и ненавидим больше всего на свете. Но теперь я не помню, куда исчез Джон, и совсем не помню собственные секреты.
В лесу царила глухая тишина, и слова мальчика долетели до ушей идущих позади. Хэ Юй выступил вперёд и бесцеремонно вмешался:
— И об этом знал только Джон?
Хэ Юй имел в виду заветные вкусы и антипатии Шарпа.
— Угу, — серьёзно кивнул мальчик. — Это тайна только для самых лучших друзей. Мы даже мизинчиками скрепили клятву: настоящие друзья всегда играют вместе, заботятся друг о друге и защищают до самого конца.
Рассуждения вполне соответствовали детсадовским представлениям о дружбе, но среди игроков пробежал холодок — в этих словах угадывался иной, зловещий подтекст.
Сообразительный Чжоу Мучэнь тут же ухватился за нить:
— Шарп, а если случится нечто действительно опасное, ты заступишься за своего друга?
Не понимая, к чему ведёт вопрос, Шарп без колебаний кивнул:
— Конечно! На то они и друзья.
В голове Линь Шэна будто вспыхнула молния. Он подался к мальчику:
— Шарп, а мы с тобой — друзья?
Недостающий элемент пазла наконец встал на место!
На протяжении нескольких циклов Линь Шэн блуждал в потёмках, не в силах нащупать ключевое условие прохождения инстанса. Но теперь разгадка лежала на поверхности, скрытая за детскими словами.
Джон вырвался из подвала лишь потому, что Шарп спасительной рукой вытащил его из беды. А помог он ему исключительно по той причине, что Джон являлся его единственным другом! Игра продемонстрировала двадцать третий выпуск не просто ради демонстрации побега Джона — в нём пряталось само условие спасения!
— Э-э... — Шарп смущённо замялся под пристальным, полным надежды взглядом Линь Шэна. — Прости... Я могу дружить только с тем, кто знает, что я люблю и ненавижу больше всего на свете.
Игроки замерли в полном ошеломлении.
Вспомнив дневной разговор, Шарп посмотрел на Линь Шэна:
— Спасибо тебе за шоколадку и за то, что выслушал меня. Но...
Мальчик на мгновение помешкал, затаив в глазах робкую надежду, и спросил:
— Ты правда знаешь, что я люблю и ненавижу больше всего?