Жил-был на свете муж с женой. Семья — гол как сокол, беднее некуда. Жена — лентяйка и любительница сладко поесть, муж — глуп да жаден.
Пока другие спины гнули в поле, эти и пальцем не шевелили — мол, тягостно. На побегушки да чёрную работу не нанимались — платили, дескать, медь, а пота сдирали на три серебряных.
И замаячил у них вопрос: а есть ли такое дело, чтоб пальцем не шевелить, а медяки сами в карман сыпались?
Посудачили они, посчитали и решили: подаяние — выгода выгодой, самое прибыльное ремесло!
Нарядились в рваньё, уселись у дороги. Муж выставил напоказ тощие кости, а жена принялась день-деньской завывать, вымаливая у прохожих жалость да монеты.
Многие сострадали «несчастным» и охотно подавали.
Глядя, как серебро капает прямо с неба, супруги ликовали: отныне о куске хлеба думать не надо!
Но радость длилась недолго — баба понесла.
Дети должны приходить в мир с любовью и благословением. Но эти двое новому рту не обрадовались: самим едва хватало, а тут лишний нахлебник.
Пыталась она избавиться от плода раз, другой... На третий плюнула, решив родить эту обузу. Всё равно, если выхаживать станет лень, можно просто выбросить.
Живот рос с каждым днём. Раздавшаяся жена по-прежнему таскалась с мужем по улицам.
Вид беременной женщины в лохмотьях вызывал у людских сердец ещё большую жалость, и звонкая монета посыпалась с удвоенной силой. Супруги не верили своему счастью: оказывается, чем ты жальче выглядишь, тем больше тебе платят!
Вскоре на свет появился хорошенький мальчик. Теперь выпрашивать подаяние они выходили втроём. Узрев в пелёнках младенца, прохожие и вовсе разжимали кошельки без скупости.
При деньгах бездельники завели привычку ужинать рыбой да мясом, ребёнку же цедили лишь колодезную воду. В холода справляли себе обновки, а на обувку младенцу зажимали медяк.
Коли дитя заходилось в ночном плаче, они, чтоб не слушать, затыкали ему рот тряпкой. Глядели на мучения собственного ребёнка — и ни одна жилка в них не дрогнула.
Мальчонка кое-как дотянул до пяти лет и заболел: глаза воспалились, зачесались, из них непрестанно текли слёзы. Выглядел он тихим, раздирающим душу горемыкой.
Один богач, проходя мимо, пожалел кроху и отвалил гору серебра — отправиться к лекарю.
Увидев горсть блестящих монет, бездельники изошли слюной.
Взрослый жалость вызовет едва ли, а вот больной, мучающийся ребёнок — верный путь к чужим кошелькам.
Так перед ними открылась новая жила. Они заставляли мальчишку каяться и бить челом о мостовую, выжимая из прохожих последние медяки.
Со временем глазки мальчика стали проходить. Негодяи закручинились: если выздоровеет, как выманивать деньги?
Раз увечье спало... значит, надо изуродовать заново. Своими руками.
Они связали ребёнка. Мальчик в ужасе смотрел, как родной отец приближается к нему с иглой и нитью.
В ту ночь никто не услышал его криков.
Он умолял, плакал, говорил, что ему больно, но мужчина и не думал останавливаться. Зашив сыну глаза, они решили говорить людям, будто это зверство уличных бандитов — с такой сказкой монеты потекут рекой!
Они уже подсчитывали барыши, сияя от радости.
Да только на следующее утро мальчик испустил дух.
Доходное место опустело. Взрослым подавали скудно — не сравниться с ребёнком.
Что делать? Извелись совсем.
Пока однажды женщина не приметила на торжище девчушку лет пяти-шести: беленькую, пухленькую, миловидную.
«Посади такую у дороги — весь город остановится!» — мелькнуло в её отравленном разуме...
Они украли дитя и тотчас сбежали из города, чтобы начать промысел на новом месте.
Дитя мило, да слишком ухожено, слишком здорово — так жалости не вызовешь. Первому отрезали уши. Умер — не беда, украдём другого.
Второму вырвали язык, третьему изуродовали лицо кипятком... Восьмому отпилили стопу пилой.
И у всех этих детей было одно имя на всех — Ху Амань.
Жировали твари отдуши: покалеченные сироты ежедневно приносили горы серебра. А если денег не давали — крали и грабили: кто станет задерживать калеку?
Дети не смели ни плакать, ни роптать. За непослушание вместо еды полагалась лютая брань и побои. А бежать и звать на помощь никто не рисковал: тех, кого ловили, изверги удушали голыми руками.
Картины этого ужаса проносились перед глазами Сун Цинмина — жуть, по сравнению с которой меркли любые байки из городских книжонок.
Под конец изверги выкрали нынешнего Аманя, а следом подобрали выброшенную отцом девчушку. Притащили их в Деревню Нищих, подрезали девочке сухожилия на щиколотках, но до Аманя добраться не успели — их настигли призраки замученных ими детей...
Книга выплюнула Сун Цинмина обратно. Он кубарем полетел наземь, прокатился пару саженей в пыли и еле поднялся, весь измазанный и взъерошенный.
Увиденное жгло грудь таким лютым гневом, что хотелось немедленно схватить топор и порубить мерзких тварей на куски!
Вот почему Амань вечно заминался, едва начинал говорить, и так привычно падал в ноги прохожим! Вот почему малютка настойчиво твердила, что её зовут Ху Амань, — ведь иное имя влекло за собой лишь новые истязания!
А те детские тени, что пели по ночам заупокойные песенки... все они были жертвами изуверов.
Сун Цинмин только собрался подняться, как его обступили духи погибших детей. Они смыкали кольцо, стеная и шепча проклятия, требуя его смерти.
Вчера, когда они только пришли в Деревню Нищих, призраки вели себя иначе: шумели, озорничали, но всё же привели его к подвалу с пленницей — явный знак, что хотели спасти её.
Нынешнее жуткое остервенение казалось чужим, навязанным.
«Неужели дело снова в Магическом круге Девяти Инь?» — мельком подумал он.
Не успел он закончить мысль, как из ночной тьмы метнулась цепь, мгновенно захлестнула его талию и выхватила прямо из гущи беснующейся оравы.
В мгновение ока Сун Цинмин оказался на весу — подхваченный сильной рукой Се Юя.
Се Юй ледяным, убийственным взглядом окинул кружащих снизу духов. Он уже занёс руку с цепью, собираясь развеять их в прах, но Сун Цинмин поспешно вцепился в его рукав:
— Погоди! Это невинные дети, их кто-то подчинил себе!
Се Юй перевёл на него взгляд и, встретившись с ним глазами, немного смягчил мрак, застывший в зрачках.
— Я осмотрел всю деревню, — произнёс Се Юй. — Очаг заклятия где-то рядом.
Если разрушить ритуальный круг, чары спадут, и дети освободятся.
Но где же скрыт очаг?
Пока Сун Цинмин ломал над этим голову, назойливый фолиант, словно незванная птица, подлетел к ним по воздуху.
Книга зависла прямо перед ними. Сун Цинмин чётко почувствовал, как тело Се Юя рядом с ним мгновенно одеревенело.
Он покосился на спутника — тот с нескрываемым изумлением уставился на призрачный том.
— Что с тобой? — спросил Сун Цинмин.
Се Юй слегка нахмурил брови:
— Эта книга...
— Сам толком не пойму, — вздохнул Сун Цинмин. — Увязалась за нами ещё из Академии Тёплого Персика...
Он опасливо бросил взгляд на Священный фолиант Тёмной Свечи — не дай бог опять обидится, — подался к самому уху Се Юя и зашептал:
— Липнет как банный лист, шагу ступить не даёт.
Тихий, едва ощутимый шёпот и тёплое дыхание коснулись кожи. Эта ласковая щекотка словно невидимой рукой касалась самого сердца Се Юя, разом развеяв накопившуюся в нём досаду.
Уголки его губ тронула мягкая улыбка:
— Не беспокойся, я сам избавлю тебя от неё.
— Не надо, — Сун Цинмин торопливо замотал головой. — Какая бы ни была, а дважды меня спасала. Полезная штука!
Словно желая подтвердить эти слова, фолиант вспыхнул золотом, и из него вырвался сноп света, ударивший точно в землю внизу.
Се Юй на миг запнулся, а затем, крепче сжав Сун Цинмина в объятиях, спустился прямо к указанному месту.
Пред ними лежала бесплодная, заросшая плевелами плешь.
Сун Цинмин не понимал, к чему фолиант указал на этот пустырь, зато Се Юй сориентировался мгновенно. Пальцы его сплелись в запечатывающем жесте, и с небес обрушилась серебряная молния. С оглушительным треском земля разверзлась, образовав глубокую яму.
На дне белели спрессованные детские косточки.
Сун Цинмин с ужасом всматривался в этот жуткий ком — крошечные останки переплелись так плотно, что невозможно было понять, где чьи.
Поверх истлевших костей лежал жёлтый талисман.
Се Юй подошёл ближе, поднял его и насупился, разглядывая выведенные киноварью знаки.
Сун Цинмин склонился над его плечом:
— Что это?
— Искусство Управления Призраками, — ответил Се Юй.
Одно название отдавало чёрной скверной. Стало быть, именно этот талисман лишил детей разума.
В ладони Се Юя вспыхнул синий призрачный огонь, в мгновение ока обративший талисман в пепел.
Окружившие их детские тени тут же обмякли, к ним вернулся разум, и они принялись растерянно переглядываться.
Оглянувшись на них, Сун Цинмин с надеждой уставился на Се Юя:
— Ритуальный круг разрушен?
— Нет, — отозвался тот.
— Но почему? — изумился Сун Цинмин.
Се Юй выдержал паузу и произнёс:
— Если я уничтожу круг своей силой, их души никогда не смогут войти в Обитель Теней.
— В Обитель Теней?
— Это прибежище для упокоения, — негромко пояснил Се Юй. — Туда закрыт ход тем, на ком лежит грех. Сперва нужно искупить всю скверну в очищающих пламенах и муках, и лишь затем обрести покой.
— Но ведь эти крохи ни в чём не виноваты! — всё ещё не понимал Сун Цинмин. — А даже если бы и провинились, разве после искупления им нельзя за порог?
— Есть те, кому путь в Обитель Теней заказан навечно, — взгляд Се Юя опустился, став мрачнее ночи.
Сун Цинмин замер, разглядев на самом дне его глаз затаённую, глубокую боль.
— Те, чьи кости истёрты в порошок, чья плоть предана развеиванию по ветру... Их дух лишён пристанища, их душа обречена на скитания. Им закрыт путь к покою, — тихим эхом отозвался Се Юй. — Они становятся Вучанами.
Слова застряли у Сун Цинмина в горле.
Се Юй отвернулся к раскопанной яме:
— Тот, кто заложил этот круг, изощрённо крут. Если я вскрою его силой, истлевшие кости рассыплются в пыль.
— И тогда... они все обратятся в Вучанов?
Се Юй долго молчал, прежде чем ровно ронять одно лишь:
— Да.
— Должен быть другой выход! Разве мы не можем просто уйти, не трогая круг? — торопливо спросил Сун Цинмин.
— Вывести тебя отсюда для меня не труд, — качнул головой Се Юй. — Но дети останутся заперты. Настанет рассвет — и, не имея укрытия от солнца, они истают навсегда.
Какая бесчеловечная, дьявольская жестокость!
Сун Цинмин до крови закусил губу, чувствуя, как внутри закипает бешенство.
— Что за тварь сотворила подобное?! Попадись она мне — я...
Договорить он не успел. Священный фолиант Тёмной Свечи стремительно вылетел вперёд, зашуршал страницами и замер.
На раскрытых листах золотом вспыхнули письмена.
— «Намо Амитабхая, Татхагатая...» — на автомате начал читать Сун Цинмин, вглядываясь в сияющие знаки.
За его спиной детские тени начали таять, превращаясь в золотистые искры, которые светлячками закружились в тумане.
Сун Цинмин в изумлении воззрился на этот живой поток:
— Что происходит?!
— Заклятие Четырех Нектаров, — ответил Се Юй. — Ты укажешь им дорогу в Обитель Теней.
В его голосе не было радости за освобождённых сирот — напротив, лицо Се Юя омрачилось ещё сильнее.
Сун Цинмин, не заметив его перемены, воодушевился и стал читать сутру ещё громче и истовее. Заклинание звучало над пустырём до тех пор, пока последняя детская тень, улыбнувшись и помахав ему ручонкой, не растаяла без следа.
Искры уносились прочь. Быть может, на пути в загробный мир они пролетят над родными очагами и услышат, как близкие скорбят о них.
Пусть вернутся души к истокам и обретут долгожданный покой.
Едва растаяли последние призраки, рассеялась и густая пелена тумана. Зари первые лучи прорезали мрак, озаряя восточный край неба.
Священный фолиант Тёмной Свечи, исполнив своё предназначение, шлёпнулся в сухую траву и замер. Теперь он выглядел как обычная ветхая книга, разве что внутри не осталось ни единой строчки — только чистые листы.
Сун Цинмин поднял его и долго рассматривал безмолвную бумагу.
Молчание нарушил звонкий голосок:
— Дядюшки!
Сун Цинмин обернулся. Неподалёку на земле сидел Амань, судорожно прижимая к себе маленькую калеку и глядя на спутников с робкой надеждой.
Избавившись от мучителей, они обрели свободу, но совсем не знали, как жить дальше.
Сун Цинмин подошёл ближе, бережно взял девочку на руки и мягко сказал мальчику:
— Пойдём. Нужно отнести её к лекарю в город.
Поняв, что их не бросят на произвол судьбы, Амань просветлел лицом.
Собрались быстро и направились к выходу. У самого края деревни на тропе лежали два тела.
Сун Цинмин с первого взгляда узнал отвратительных супругов.
Гнев вспыхнул с новой силой. Сун Цинмин сунул девочку в руки Се Юю и закатал рукава:
— Если я сейчас не переломаю им все кости, зовите меня отныне Сун-Собачье-Дерьмо!
С этими словами он разбежался и со всего маху прыгнул мужику на спину.
Пусть Сун Цинмин и был худ да легок, туша взрослого парня, обрушившаяся с разбегу, выбила бы дух из кого угодно. Однако лежащий даже не охнул.
Се Юй подошёл ближе, окинул взглядом неподвижные тела и произнёс:
— Они мертвы.
— Мертвы?!
Сун Цинмин спрыгнул на землю и перевернул мужчину навзничь.
На синюшной шее отчетливо выделялась налитая чернью странгуляционная полоса. И вправду испустил дух!
Кто бы ни скрутил тварям шеи, Сун Цинмина обдало волной злорадного удовлетворения.
— Тьфу! Легко отделались, паскуды!
Глядя, как кипятится Сун Цинмин, Се Юй тихо усмехнулся:
— И то правда — дёшево купили смерть. За подобные злодеяния в Подземном царстве положено тысячу лет купаться в Кровавом море, а после — снова на свободу.
Сун Цинмин скрестил руки на груди и недовольно буркнул:
— Ты говорил, будто Вучаны только и делают, что забирают души. Что ж они раньше-то этих иродов не прибрали?
— Беспостоянные призраки посягают лишь на тех, чей срок истёк, — возразил Се Юй. — Подними они руку на живого — их кишки изойдут гнилью от адской боли.
О таких тонкостях Сун Цинмин слышал впервые.
Он с подозрением уставился на спутника:
— А ты, я смотрю, отлично разбираешься в делах Вучанов?
Се Юй лишь улыбнулся в ответ, ничего не сказав.
«Как всегда! — подумал Сун Цинмин. — Чуть что — отвечает загадками да напускает на себя важность».
Фыркнув, он сжал ладошку Аманя и пошагал прочь.
Се Юй мельком скользнул взглядом по трупам.
«Быстрая смерть — и впрямь слишком милосердный исход».
Он едва заметно повелел пальцем, и тонкая струйка тёмного дыма впилась в мёртвую плоть.
Этот дым источал сладкий, манящий дурман, разборчивый лишь для голодных духов. Едва опустится ночь, стая голодных чертей явится на запах и по кусочку пожрёт души бывших мучителей. Боль от пожирания собственной сущности стократ превосходит пытки Кровавого моря.
Сун Цинмин шёл впереди, держа мальчика за руку, и ласково спросил:
— Амань, а как давно они тебя скрали? Помнишь ли ты, кто ты и откуда?
Мальчик часто-часто закивал:
— Они украли меня полгода назад. На самом деле меня зовут Чжэн Ляньчжу! И дом свой я помню...
Тут он наморщил носик, усиленно напрягая память.
Спустя мгновение морщинки на лбу Ляньчжу разгладились, и он радостно поднял глаза:
— Мой дом — в Сыляне!