Услышав о необходимости сбросить одежду, Сун Цинмин оцепенел:
— Зачем... раздеваться?!
— А как иначе писать? — с невозмутимым вопросом парировал Се Юй.
Сун Цинмин всё ещё пытался сопротивляться:
— Разве нельзя прямо на ткани?
Се Юй приблизился вплотную. Не желая давать долгих объяснений, он лишь ровно и веско произнёс:
— Нельзя.
Сун Цинмин растерянно воззрился на него. Наяву Се Юй всегда отличался мягкостью и лаской, и именно такой образ казался привычным. Однако этот — властный, своенравный, явившийся в сновидении — вопреки всему не выглядел чужим.
Словно подобная натура с самого начала таилась в глубине его сути.
Помолчав, Сун Цинмин покорно опустил голову и едва слышно сдался:
— Ладно...
За окном не унимался ливень, и чья-то жуткая тень всё так же скреблась в стекло. Но с соскальзыванием шёлковых одежд тревожный, опасный сон обрёл совсем иной, дурманяще-искушающий оттенок.
Лишившись защиты ткани, обнажённая кожа Сун Цинмина отозвалась на холод ночного воздуха невольной дрожью.
Отводя вспыхнувшее румянцем лицо и уткнувшись взглядом в пол, он тихо пробормотал:
— Пиши... только быстрее.
Напряжение сжимало грудь. Сун Цинмин уже собрался было высказать всё, что думает, дабы хоть как-то совладать с неловкостью, но в этот миг к его щеке прикоснулась ладонь. Прохладные пальцы бережно завели за ухо прядь выбившихся волос.
— Рядом с тобой я вечно сам не свой, — раздался над ухом низкий голос Се Юя. — Постоянно хочется раздразнить тебя, заставить трепетать... Но стоит тебе покорно уступить, как у меня тут же опускаются руки.
Прикосновение его прохладных пальцев отозвалось на мочке уха вспышкой жара.
Обжёгшись этим невидимым пламенем, Сун Цинмин вскинул взор на Се Юя и после короткого колебания робко прошептал:
— Я буду послушным... Не надо меня обижать, хорошо?
Глаза его лучились такой чистой, детской искренностью, а тихий, молящий тон искушал куда сильнее привычного упрямства и вспышек гнева.
Се Юй на мгновение замер, заворожённый этим зрелищем, а в следующий миг порывисто привлёк его к себе.
— Ты... что ты опять задумал?! — вспыхнул Сун Цинмин, пытаясь вырваться из крепких объятий. Но каждое движение лишь усиливало трение между его обнажённым телом и плотной тканью одеяния Се Юя, заставляя сердце биться ещё бешенее.
Грудь Се Юя тоже вздымалась от учащённого дыхания. Прижавшись губами к самому его уху, он с трудом сдержал порыв и прошептал:
— Не шевелись. Я должен начертать заклятие.
С этими словами в его пальцах материализовалась изящная кисть. Удерживая её особым хватом, Се Юй едва ощутимо коснулся влажным кончиком плеча Сун Цинмина.
Ощутив спиной ледяное прикосновение туши, Сун Цинмин вздрогнул, дыхание его сбилось:
— Се Юй... Разве ты не можешь встать сзади?! Обязательно удерживать меня в объятиях?
— Обязательно. Я просто хочу тебя держать, — ответил Се Юй с совершеннейшей и невозмутимой уверенностью.
Эта откровенная наглость мгновенно разжгла в Сун Цинмине досаду. Не сдержавшись, он повернул голову и ощутимо прикусил зубами мочку его уха.
Однако Се Юй даже не поморщился. Лишь мгновение спустя Сун Цинмин спохватился: это же сон, здесь боль не ощущается.
Поняв, что уколоть обидчика не удалось, он разочарованно разжал зубы. И тут же услышал, как Се Юй, уткнувшись лицом в его плечо, тихо и глухо засмеялся.
— Что смешного?! — надулся Сун Цинмин.
— Смеюсь над тем, до чего ты мил, — прошептал Се Юй.
Одной рукой он крепче обнял юношу за талию, а другой вывел на его гладкой коже ещё несколько плавных штрихов:
— Но учти, Цинмин: если укусишь меня ещё раз, я отвечу тем же.
Превозмогая щекотку на спине, Сун Цинмин фыркнул:
— Всё равно это сон, и боли нет. Думаешь, я испугаюсь?
Се Юй приостановил кисть и лукаво произнёс:
— Ты бы не спешил с выводами. Если я стану кусаться, одним ухом дело точно не ограничится.
Сун Цинмин мгновенно прикрыл рот.
Он слишком хорошо понял скрытый намёк. Сейчас и впрямь разумнее было затаиться, дабы не спровоцировать Се Юя на ещё более дерзкие и смущающие поступки.
Заметив его покорность, Се Юй возобновил работу. Тонкие, частые прикосновения ворса тревожили струны нервов; Сун Цинмин из последних сил пытался держать спину прямой, но в конце концов не выдержал этой пытки и бессильно обмяк в его руках.
Смыкаясь в обнимку лицом к лицу, выводить иероглифы на чужой спине казалось делом невероятно сложным. Но каждый взмах кисти выходил поразительно точным и гладким.
В душу Сун Цинмина даже закралось подозрение: а не выводит ли Се Юй бессмысленные узоры?
Прижавшись лбом к плечу Се Юя и с трудом справляясь со смущающей щекоткой, он сдавленно спросил:
— Се Юй... Что именно ты пишешь?
Се Юй чеканно, неторопливо произнёс:
— «Сквозь цветущий край держу я путь, вглубь белых облаков уйти стремясь... И дух мой чистый радугой взвился».
Сун Цинмин лишь неопределенно угукнул, но мгновение спустя до него дошёл смысл услышанного, и он ошеломленно вскинулся:
— Ты же говорил, что переписываешь Алмазную сутру?! Откуда здесь стихи?!
— Внезапно подумалось, что покрывать столь драгоценный шёлк сухими канонами — неоправданная роскошь. Поэзия подходит куда лучше, — совершенно беззастенчиво возразил Се Юй.
Сун Цинмин хотел было спросить, как же быть с голодным бесом за окном, но вдруг осознал: жуткий стук и скрежет давным-давно стихли. За стенами слышался лишь тихий, мерный шелест ночного дождя.
Поняв, что его нагло обвели вокруг пальца, юноша в досаде попытался оттолкнуть Се Юя, но тот даже не шелохнулся.
— В сновидениях ты в точности такой, каким тебя описывал Сычэнь, — проворчал Сун Цинмин, поджимая губы. — Ни капли не достойный человек.
Се Юй и не думал отрицать:
— В изгнании духов он слаб, зато людей насквозь видит.
Раздосадованный Сун Цинмин звонко шлёпнул его ладонью по спине:
— Отпусти сейчас же!
Даже получив затрещину, Се Юй лишь тихо рассмеялся и ласково погладил юношу по пояснице:
— Цинмин... А ты помнишь, как звучит следующая строчка?
— Помню! — в сердцах отрезал тот. — Но говорить тебе ничего не стану.
— «Лишь боюсь, что в чаще той среди цветов алая роса вымочит наряд»... — склонившись к самому его уху, интимным шёпотом пропел Се Юй.
Строки, изначальным смыслом которых была лишь поэтическая прогулка погожим днём, в его исполнении приобрели совсем иной, откровенный и искушающий подтекст.
Уши Сун Цинмина вспыхнули кумачом. Не в силах больше выносить этого, он с силой упёрся руками в грудь Се Юя. На этот раз тот не стал сопротивляться и позволил немного увеличить расстояние между ними.
— Се Юй! — со вздохом негодования воскликнул Сун Цинмин.
Видя, что юноша задет всерьёз, Се Юй протянул ему кисть:
— Коли так гневаешься, выведи что-нибудь и на моём теле... А если иероглифы не по душе, можешь нарисовать картинку из «Альбома Тайных Утех». Я обещаю, что сердиться не стану.
Сун Цинмин резко отмахнулся, выбивая кисть из его пальцев:
— Не хочу!
— Хорошо-хорошо, не хочешь — не надо. Я дам тебе всё, чего бы ты ни пожелал, — погасив улыбку, мягко и умиротворяюще заговорил Се Юй, пытаясь успокоить расходившегося юношу.
Однако даже под влиянием этих нежных речей тяжесть в груди Сун Цинмина не рассеивалась. Душу сжимало странное, непонятное смятение.
Почему... почему всё именно так?
— Ты утверждал, будто я вижу тебя во сне лишь потому, что мысли о тебе занимают мой разум наяву... Неужели всё происходящее — лишь отражение моих собственных тайных желаний? Неужели это я жаждал твоих объятий и этой смущающей близости?
Он опустил голову так низко, что лица было не разглядеть, а в голосе послышались дрожащие нотки.
Се Юй не мог видеть его глаз, но мгновенно уловил эту перемену.
— Цинмин...
— Что со мной происходит?! — прервал его юноша.
И когда он вскинул взор, Се Юй с ужасом обнаружил, что глаза Сун Цинмина застлала блестящая пелена слёз — ещё мгновение, и он разрыдается.
Ему прежде никогда не приходилось видеть Сун Цинмина настолько беспомощным и уязвимым. Сердце Се Юя больно сжалось, он окончательно растерялся:
— Это я виноват! Сон тут ни при чём! Считай это просто кошмаром, слышишь? Стоит тебе проснуться — и всё развеется без следа!
Он уже поднял руку, намереваясь применить чары и вытолкнуть юношу из сновидения, как вдруг Сун Цинмин подался вперёд. Выбившаяся прядь вновь соскользнула на его щеку.
Его влажный, блестящий взгляд встретился со взглядом Се Юя, и в этом взоре таилась бездна несказанных слов.
— Се Юй... Порой мне кажется, что этот сон невероятно странен. Но время от времени я ловлю себя на мысли... что он мог бы стать ещё страннее.
Насколько же страннее?
Дойдёт ли дело до того, что он сам, по собственной воле, поцелует Се Юя?
И повинуясь этому порыву, Сун Цинмин обвил руками талию Се Юя и несмело прижался своими губами к его губам.
В отличие от предыдущего поцелуя, вырванного угрозами, этот вышел удивительно нежным и мягким.
Се Юй ошеломлённо замер лишь на одно короткое мгновение, а затем крепко, до хруста, сжал юношу в объятиях.
Это не было буйством страсти — лишь долгий, упоительный поцелуй, проникающий в самую душу.
Дыхание обоих сделалось обжигающим. Лишь спустя некое время Сун Цинмин медленно отстранился и тихо, едва слышно вздохнул.
— Почему ты вздыхаешь? — сдавленным, охрипшим от нахлынувшего чувства голосом спросил Се Юй.
— Я вздыхаю над самим собой, — тихо отозвался Сун Цинмин. — Ведь теперь даже происходящее не кажется мне достаточно странным.
Се Юй тихо хмыкнул:
— В этом и впрямь нет ничего удивительного. Ты принадлежишь мне, а я — тебе. Нам позволено зайти куда дальше.
— Правда?.. — Сун Цинмин уткнулся лицом в его шею, надеясь прохладой чужой кожи остудить пылающие щёки, и еле слышно пробормотал: — И... ты всё ещё хочешь этого?
Се Юй почувствовал, как сердце в груди готово разорваться от захлестнувшего его ликования. Перевернувшись, он увлёк Сун Цинмина за собой на ложе и лёгким поцелуем коснулся уголка его губ:
— Хочу.
Сун Цинмин больше не произнёс ни слова.
Коли уж всё это происходило во сне, почему бы не узнать, насколько далеко зашли его собственные чувства?
Прикрыв глаза, он без остатка доверился Се Юю, позволяя тому ласкать и кружить себя в вихре нежности. И даже когда они перешагнули грань, за которой прежде таился лишь животный страх, он заставил себя подавить порыв вырваться и сбежать.
И шагнув за эту черту, юноша со всей ясностью осознал: происходящее вовсе не вызывает у него отторжения.
Горячие губы Се Юя касались его уха, когда спустя долгое время раздался его тихий, умоляющий шёпот:
— Открой глаза... Посмотри на меня, прошу.
От этих слов сердце Сун Цинмина заколотилось с новой силой:
— Я... не хочу.
Он попросту боялся взглянуть — боялся, что сдавленное трепетом сердце выпрыгнет из груди.
Невзирая на отказ, Се Юй нахмурился, и его прежняя мягкость мгновенно испарилась. Ощутив эту едва уловимую вспышку властности, Сун Цинмин испуганно распахнул веки:
— Не надо...
Увидев его взгляд, Се Юй замер, а затем лишь крепче сжал юношу в объятиях:
— Вот так... Смотри на меня. Я жажду видеть твои глаза. Прежде в них отражался лишь груз невыносимого долга... Пусть это эгоистично с моей стороны, но я хочу, чтобы твой взор принадлежал только мне.
Хотя смыслы, скрытые в словах Се Юя, не до конца доходили до его сознания, Сун Цинмин всё же покорно кивнул.
Их переплетённые тела и чувства были куда неразлучнее, чем потоки проливного дождя за окном. Что происходило дальше, Сун Цинмин помнил смутно — в памяти осталась лишь безудержная пляска собственного сердца, качавшегося на волнах страсти, да нежное, въевшееся в сознание наставление Се Юя:
— Цинмин... Когда проснёшься, приди ко мне и скажи, что любишь. Запомнил?