«Мой маленький господин, отчего же ты боишься взглянуть на меня?»
Лицо человека из сна расплывалось, но в голосе звучала откровенная, манящая нежность.
Сун Цинмин в смятении отвёл взгляд. Он не смел смотреть на него: казалось, стоит бросить ещё лишь один взор — и он сгинет, утонет в этом омуте окончательно.
* * *
Сун Цинмин медленно открыл глаза. Сквозь щели в рассохшейся двери пробивались скупые полосы света. Он судорожно попытался вспомнить голос из недавнего забытья — сомнений быть не могло, это говорил Се Юй.
Но с чего бы тому звать его «маленьким господином»?
Потерев веки, Цинмин с изумлением осознал, что умудрился задремать прямо посреди иллюзорного морока. Более того — его голова покоилась на чьём-то плече.
Он перевёл взгляд на юношу, сидевшего рядом с закрытыми глазами, и вздрогнул, отпрянув:
— Се... Се Юй?!
Длинные ресницы юноши дрогнули, и он неторопливо разомкнул веки. На дне его глаз тлела лёгкая дремота, придававшая утончённым, ещё по-юношески мягким чертам лица некое болезненное очарование.
Понадобилась всего пара мгновений сна, чтобы семилетний ребёнок превратился в статного юношу?
Се Юй опустил взгляд на свои руки, оглядел простую белую одежду и без особого удивления тихо проговорил:
— Похоже... здесь мне около семнадцати.
Затем он посмотрел на всё ещё не пришедшего в себя Сун Цинмина:
— Скоро А-Цзинь должна прийти ко мне.
— Неужели за все десять лет родные ни разу тебя не проведали? — кашлянув, спросил Сун Цинмин и поспешно отвернулся.
Се Юй откинул голову на шершавую стену:
— Люди снаружи запрещали им. Кажется, за все эти годы, помимо тех, кто ежедневно приносил скудную еду, я видел только Демонического Будду.
Не было наказания страшнее этого одиночества. Се Юя будто замуровали в душном, тесном ящике, медленно терзая и изматывая его душу.
Цинмин вновь взглянул на юношу. В юном Се Юе ещё не чувствовалось той привычной, ледяной остроты; его образ казался более мягким и открытым.
Совсем другой Се Юй...
Он засмотрелся, позабыв обо всём, а когда опомнился, было уже поздно. Поняв, что его разглядывают, Се Юй пришёл в тихое веселье. Опершись рукой о пол, он подался вперёд и прошептал прямо в ухо Цинмину:
— Отчего же ты боишься взглянуть на меня?
Этот голос один в один совпал с тем, что звучал во сне! Сун Цинмин застыл, чувствуя, как волна странного, щемящего узнавания накатывает с новой силой.
Кончики пальцев Се Юя скользнули по его щеке, спустились ниже и замерли на кадыке. Это едва ощутимое прикосновение отозвалось трепетом где-то в самой глубине груди.
— Выходит, тебе по душе то, как я выглядел в юности... — Се Юй ненадолго замолк, а затем его голос заметно потемнел: — Пусть этот облик тоже принадлежит мне, но я всё равно виную себя в досаде.
Вокруг повеяло могильным холодом. Поняв, что тот всерьёз распаляется, Цинмин в недоумении уставился на него:
— С чего бы тебе досадовать?
В глазах Се Юя не осталось и капли привычной мягкости:
— Похоже, тот, прежний я, нравится тебе куда больше, чем я настоящий.
Сун Цинмин ошеломлённо хлопал ресницами, а потом не удержался и тихо рассмеялся:
— Ты что, ревнуешь к самому себе?
Се Юй промолчал, лишь пристально и мрачно уставился на его улыбающиеся губы.
Прежде чем Цинмин успел добавить хоть слово, юноша подался вперёд и накрыл его губы своими.
Прикосновение прохладных губ сначала казалось требовательным, подчёркнуто-сердитым, но постепенно этот ожог раздражения сменился затаённой, жадной жаждой.
Лишь спустя долгое мгновение Се Юй неохотно отстранился. С откровенным удовлетворением глядя на ошарашенного Сун Цинмина, он негромко произнёс:
— Ты — тот, кого я с таким трудом достал с самых небес. И я не позволю отнять тебя никому — даже себе самому из прошлого.
Сун Цинмин сгорал от смущения, сердце колотилось где-то в горле, и, так и не найдя, что ответить на эту безумную логику, он лишь прижал руку к груди и отвернулся.
Се Юй же, добившись своего, более не скрывал торжествующей улыбки.
Внезапно за дверью раздался тихий, несмелый девичий голос:
— Брат...
Оба одновременно повернулись на звук.
— Это А-Цзинь... Брат, ты ещё помнишь меня?
Се Юй смерил тяжёлый дубовый массив равнодушным взглядом и не издал ни звука.
Не дождавшись ответа, девушка за дверью надолго смолкла. А когда заговорила вновь, в её голосе звучали слёзы:
— Матушка... три дня назад она покинула этот мир. Теперь из родных у меня остался только ты.
Сун Цинмин сочувственно и тревожно взглянул на Се Юя, но лицо того оставалось непроницаемой маской. Он всё так же безучастно смотрел на запертую дверь.
Видно, пережив это однажды, он выжег в себе способность скорбеть по прошлому.
— Теперь я новая жрица-ведьма, — продолжала Се Цзинь. — Мои гадания точны, и деревенские верят мне. Брат, подожди ещё немного! Я обязательно что-нибудь придумаю, я вытащу тебя отсюда...
— Я жду уже десять лет, — ледяным тоном обрубил Се Юй. — Не нужно дарить мне пустых надежд.
Девушка за дверью запнулась.
— Извини... — тихо пробормотала она.
Се Юй сжал кулаки так, что побелели костяшки:
— За что ты извиняешься? Разве это ты заперла меня здесь? Я и так задолжал тебе глаз — и не хочу быть должен больше ни в чём.
— Брат... — Сквозь узкую щель для подачи еды у самого пола просунулось что-то небольшое. — Я ещё приду к тебе.
Когда шаги за дверью окончательно затихли, Се Юй поднялся и подошёл к дверке, едва доходившей ему до середины голени.
На полу лежал мятый бумажный журавлик. Юноша наклонился, поднял его; лицо его оставалось совершенно бесстрастным.
— Зачем она принесла журавлика? — со странным чувством спросил Сун Цинмин.
— В детстве у неё никак не получалось складывать их, — отозвался Се Юй. — Я долго учил её.
Цинмин уловил едва заметную тень тепла, промелькнувшую на дне его глаз, и с досадой вздохнул:
— Неужели ты и в юности был таким упрямым и скрытным? Она же пришла навестить тебя! Ты ведь рад ей, так почему же с языка срываются только колкости?
Бумажная птица в мгновение ока рассыпалась в ладони Се Юя белой пылью. Сжав кулак, он тихо произнёс:
— Чем смотреть, как она рискует ради меня, я бы предпочёл, чтобы она навсегда сбежала из Деревни Безрассудства. Но я сам стал для неё обузой и цепью.
С того дня Се Цзинь стала тайком пробираться к нему по ночам. Каждый раз она что-то приносила: то кисти и бумагу, то сборники сказок. Как бы холодно ни отвечал Се Юй, девушка лишь кротко улыбалась.
В отличие от брата, А-Цзинь была полна неукротимой жизненной силы, что делало её и без того миловидное лицо ещё более привлекательным. Вот только левую глазницу уродовал жуткий, рваный шрам, а сам глаз был навеки слеп и мутен.
— Брат, я сегодня принесла книжку с историями, она такая интересная!
— Брат, у дома зацвела груша. Я выбрала самую красивую ветку и сломала для тебя.
— Брат, сегодняшние подношения на алтаре были такими вкусными! Я стянула пару кусочков, скорее попробуй...
Она всегда приходила с улыбкой, словно там, за пределами этой тёмной конуры, весь мир был залит ласковым солнцем.
Вот только Сун Цинмин знал: всё это лишь сплошной обман.
Он следовал за тенью девушки, наблюдая за жизнью снаружи. Те самые деревенские, что когда-то с пеной у рта требовали принести Се Юя в жертву, нисколько не изменились. Всё с той же слепой яростью они прижимали к земле ни в чём не повинную молодую женщину:
— Староста ещё не назначил тебе жениха, а ты дерзнула тайком миловаться с мужиком! Ты накличешь на нас беду! Жрица должна покарать тебя!
Несчастная молила о пощаде, клялась, что ни в чём не виновата, но её никто не слушал. Все взоры обратились к перепуганной Се Цзинь. Ей в руки пихнули обнажённый кинжал и сурово приказали:
— Убей её!
Се Цзинь в ужасе отступала, качая головой:
— Я... я не могу...
Кто-то из толпы свирепо вытаращился на неё:
— Ты — жрица! Если ты не исполнишь свой долг, то сама знаешь, какая участь тебя ждёт!
Се Цзинь знала. Смерть матери до сих пор стояла у неё перед глазами.
Со стороны казалось, будто жриц возносят до небес и почитают как божеств, но на деле они были лишь бесправными марионетками в руках этих безумцев, чьи жизни и смерти решались чужой волей.
Рукоять кинжала силой втиснули ей в ладонь. Чья-то дюжая рука сжала её запястье и безжалостно направила лезвие прямо в живот несчастной женщины. Горячая кровь брызнула на подол Се Цзинь. Выронив оружие, девушка в диком ужасе бросилась прочь, прибежала домой и забилась в самый дальний угол, дрожа всем телом.
Ощущение того, как остриё рассекает живую плоть, нельзя смыть никакой водой.
Она кусала губы, глуша рыдания, но крупные слёзы всё равно градом катились из глаз.
Снаружи царил день, но для неё мир навсегда погрузился во мрак. Ей казалось, что единственный способ спастись — это бежать из Деревни Безрассудства, за горизонт.
Вот только она не могла рассказать об этом Се Юю. Ей не хотелось бросать единственного родного человека, как не хотелось и взваливать новую тяжесть на плечи брата, заточённого в неволе.
Пока она плакала, в дом тихо вошёл юноша.
— А-Цзинь.
Услышав его голос, Се Цзинь подняла голову и сквозь слёзы спросила:
— Чжоу Фэн? Ты зачем пришёл?
Глядя на её опухшие от слёз глаза, Чжоу Фэн нахмурился, достал из-за пазухи платок, присел перед ней на корточки и протянул его:
— Я знаю, что ты не хотела убивать ту женщину.
Се Цзинь смутилась:
— Я...
— Не бойся, — перебил Чжоу Фэн. — Я не такой, как они. Я не верю Демоническому Будде. Это не божество, а сущая зараза, но эти идиоты молятся на него как одержимые.
Услышав такие речи, Се Цзинь испуганно закрыла ему рот ладонью:
— Тише! Нас же услышат!
Их взгляды встретились. Спустя мгновение Се Цзинь, заливаясь краской, отдёрнула руку. Чжоу Фэн тоже смущённо отвёл глаза.
Вернувшись к Се Юю, Сун Цинмин вздохнул:
— Похоже, какой-то боров вознамерился сожрать твою драгоценную сестрицу.
Се Юй отреагировал совершенно спокойно:
— Я в курсе.
— Ты знаешь этого Чжоу Фэна?
— В детстве он вечно таскался за нами с А-Цзинь. Умом не блистал, зато был единственным разумным человеком во всей Деревне Безрассудства.
Судя по тому, как Се Юй отзывался о парне, Цинмин понял, что тот не питает к нему неприязни.
В следующий приход Се Цзинь все принесённые ею вещи оказались любовными романами да фривольными книжонками.
Се Юй наугад пролистал один из томиков и прохладно спросил:
— Нынче тебе по душе подобные истории?
За дверью поднялась суматоха:
— В последнее... последнее время все только их и читают! Мне случайно попалась пара штук... показалось, что это... весьма любопытно.
Се Юй повернулся к Сун Цинмину и с серьёзной миной заметил:
— Вот в чём А-Цзинь точно уступает мне, так это в умении врать. Враньё у неё никуда не годится.
Вспомнив, как ловко этот тип обводил его вокруг пальца, Сун Цинмин сквозь зубы сжал его щеку:
— Нашёл чем гордиться, ублюдок!
— Брат, — снова подала голос Се Цзинь. — Ты помнишь Чжоу Фэна, который играл с нами в детстве?
— Помню, — сухо отозвался Се Юй.
После этого за дверью всё затихло.
Сун Цинмин уж было решил, что девушка ушла, но спустя добрую паузу снаружи донеслось сбивчивое, робость затаившее лопотание:
— И... каков он, по-твоему?
Се Юй отрезал без колебаний:
— Дрянной человек.
Се Цзинь от таких слов совсем растерялась:
— Почему дрянной? Все эти годы Чжоу Фэн так заботился обо мне! Мне кажется, он очень хороший...
Почувствовав, как переживает девчушка за дверью, Сун Цинмин проникся к ней почти материнской сострадательностью и укоризненно уставился на Се Юя:
— Ты же сам сказал, что он единственный разумный парень в этой глуши! Зачем ты наговариваешь? Прекрасно ведь видишь, что у сестры на уме, зачем нарочно портить ей настроение?
Се Юй лишь беспомощно развёл руками:
— В тот день я ответил ровно так же. Я просидел под замком больше десятка лет и понятия не имел, во что вырос этот Чжоу Фэн. Уж лучше перестраховаться.
— Так мог бы честно сказать, что не знаешь! — Цинмин закатил глаза.
Се Юй лишь качнул головой. Пойди пойми, чья она на самом деле сестра — его или Цинмина.
Когда Се Цзинь ушла, Се Юй принялся неторопливо перелистывать фривольные книжицы. Сун Цинмин заглянул ему через плечо — от откровенных иллюстраций и фраз у него мгновенно вспыхнули уши. Посмотрев на увлечённого Се Юя, он подпёр щеку кулаком и усмехнулся:
— Не думал, что ты такой любитель фривольного чтива.
— Вовсе нет, — спокойно возразил Се Юй. — Однако изучить стоит подробно. Качественные истории всегда пригодятся, когда нужно будет умаслить одного непокорного человека.
Цинмин насупился:
— Это кого ещё?
Не успел Се Юй ответить, как снаружи вновь раздался голос Се Цзинь.
Пока они разглядывали фривольные картинки, в пространстве иллюзии успели проскочить трое суток.
— Брат, — тихо спросила девушка, — ты прочёл те книги, что я оставляла?
Се Юй, не отрываясь от страницы, буркнул неопределённое «угу».
Се Цзинь помяла подол платья. На её щеках играл румянец, и лишь спустя долгое время она решилась задать вопрос:
— Брат... а ты когда-нибудь любил кого-нибудь?
Вопрос был животрепещущим. Сун Цинмин тут же выстроил стойку и уставился на Се Юя.
Тот лишь тихо рассмеялся:
— Меня заперли в семь лет. До этого я знал только тебя да Чжоу Фэна. Ты что же, думаешь, я мог воспылать страстью к Чжоу Фэну?
— Н-нет, конечно нет! — испуганно замахала руками Се Цзинь.
Наступила пауза. Девушка прислонилась спиной к дверям и тоскливо уставилась на молодую луну, затерянную среди туч.
— Любить кого-то — это на самом деле так прекрасно... — тихо, словно в бреду, прошептала она. — Даже если тебе не отвечают взаимностью, от одного лишь этого чувства в душе становится тепло и светло.
Не дождавшись ответа от брата, она мягко улыбнулась:
— Брат, когда-нибудь ты непременно встретишь того, кого полюбишь всем сердцем. И тогда ты поймёшь, о чём я говорю.
Се Юй спросил:
— У тебя появился тот, кто тебе дорог?
Се Цзинь горько усмехнулась:
— Ты же знаешь... Жрица не вправе сама выбирать себе судьбу.
Се Юй опустил взгляд и после долгого молчания тихо произнёс:
— Не думай обо мне. Беги отсюда.
Се Цзинь ничего не ответила. Постояв ещё немного, она молча ушла.
— Что значит «жрица не вправе выбирать судьбу»? — нахмурился Сун Цинмин.
— Таковы законы Деревни Безрассудства, — пояснил Се Юй. — Жрицы рождаются с даром прозрения и гадания. Деревенские считают их посланницами, связующими мир людей с Демоническим Буддой. Их почитают, но взамен они отдают всю свою жизнь. Чтобы сохранить династию жриц, их браки решаются всей общиной. Как правило, их выдают замуж за самых влиятельных и богатых мужчин деревни — а те чаще всего оказываются алчными, похотливыми и жестокими тварями.
Все решают за тебя, а твоё мнение никого не волнует.
Цинмин мрачно спросил:
— А твой отец...
— Матушке повезло, — качнул головой Се Юй. — Пусть между ними и не было безумной страсти, отец души в ней не чаял и берёг как зеницу ока. Они жили в ладу. Жаль только, когда нам исполнилось по три года, он тяжело заболел и вскоре скончался.
Чем больше Цинмин узнавал о прошлом Се Юя, тем сильнее сжималось его сердце от щемящей жалости.
Вскоре комната снова выстудилась, повеяло могильным хладом. Цинмин мгновенно понял: явился Демонический Будда.
Из густой тени раздался гнусавый, шипящий голос:
— Мальчишка, дай мне своей крови.
Се Юй даже не дёрнулся. Привычным движением он располосовал себе ладонь, и алая кровь струёй хлынула из раны.
Мерзкая, вязкая слизь, в которую превратился Демонический Будда, жадно припала к ране, впитывая влагу. На этот раз он пил гораздо дольше обычного.
Се Юй поморщился:
— Вижу, нынче у тебя отменный аппетит.
В ответ раздался глухой, ядовитый смех:
— Мне нужно вернуть своё. Естественно, придётся подкрепиться как следует, чтобы хватило сил.
Утолив голод, тварь растворилась во тьме. После этого Демонический Будда исчез на долгое время. Где он пропадал все эти дни, Се Юй не ведал.
Пока однажды ночью к запертой двери не прибежала запыхавшаяся Се Цзинь. Едва переводя дух, она радостно прошептала:
— Брат! Демонический Будда ранен! Через семь дней они устроят новое жертвоприношение — твари нужно множество живых людей, чтобы восстановить силы. Вся деревня соберётся у жертвенных столбцов! Мы воспользуемся суматохой и сбежим! Уйдём из Деревни Безрассудства и больше никогда сюда не вернёмся!
Взгляд Се Юя мгновенно потускнел.
Спустя мгновение Сун Цинмин услышал его едва различимый, горький шёпот:
— А-Цзинь... Беги...
Голос его затих. Цинмин понял без слов: это была их последняя встреча.
Пока Се Цзинь не ушла, Се Юй больше не обронил ни единого слова.
За дверью со страшной скоростью замелькали дни и ночи. Наконец морок остановился на вечернем закате. Оставив Се Юя одного в тёмной конуре, Сун Цинмин шагнул наружу — он должен был своими глазами увидеть, через какой ад прошла Се Цзинь.
На площади перед алтарём гремел пир. Деревенские упивались вином, похвалялись яствами и во весь голос славили своего покровителя. Их не смущало, что ради этого «благоденствия» сейчас будет уничтожена живая душа; напротив, они смеялись и радовались.
Опоенная снадобьями девушка на жертвенном помосте очнулась, но в её глазах не было ничего, кроме дикого ужаса.
Се Цзинь была намертво привязана к резному деревянному столбу. По мере того как багровое солнце тонуло за горизонтом, толпа плотным кольцом обступала её.
— Владыка Демонический Будда рек, что кровь жрицы — истинное сокровище, — глумились из толпы. — Для исцеления ран она годится куда лучше, чем твоя разбавленная кровушка, да и получше твоей шелудивой братии!
— Отпустите меня! — в отчаянии билась Се Цзинь, но верёвки въедались в тело до костей.
С обнажёнными ножами в руках деревенские медленно приближались к ней. На каждом лице застыла уродливая, безумная оскаленная улыбка.
Это был их первый опыт жертвоприношения жрицы. И чтобы засвидетельствовать ей «высочайшее почтение», они выдумали особый, изощрённый ритуал.
Острый клинок полоснул Се Цзинь по горлу. Они с садистским наслаждением наблюдали, как она бьётся в беззвучных судорогах, как алый поток хлынул по дереву столба, пока девушка не испустила последний вдох.
И лишь после этого начался подлинный шабаш.
Один из фанатиков отхватил её голову и вздёрнул повыше, моля о богатом урожае. Другой с живой ещё плоти содрал кожу со спины, намереваясь сделать из неё изысканный веер. Третий отрезал её тонкие пальцы, чтобы высушить их и нанизать на нить — ведь это «лучшее украшение на свете»...
Сун Цинмин в диком ужасе развернулся и побежал прочь.
Люди извечно боятся демонов и призраков, даже не подозревая, что, когда человек теряет человеческий облик, он становится куда страшнее любого чудовища.
Он вбежал обратно в тёмную конуру. Се Юй сидел в углу, бессмысленно и застыло уставившись в пространство перед собой.
Сун Цинмин подскочил к нему и со всей силы сжал в объятиях:
— Извини... Прости меня, я правда пожалел обо всём! Не нужно было мне расспрашивать о твоём прошлом, не нужно было вести тебя сюда...
Се Юй уткнулся подбородком в его плечо, прикрыл глаза и медленно приобнял его в ответ.
Даже в этой ледяной проруби от прикосновения Сун Цинмина исходило неоценимое тепло.
Се Юй едва слышно прошептал:
— Цинмин, можно я буду обнимать тебя вечно?
Сун Цинмин судорожно закивал:
— Да, да! Я больше никогда тебя не выпущу.
Се Юй тихо улыбнулся:
— Запомни эти слова. Когда выберемся отсюда, я тебе их напомню.
Не понимая, притворяется Се Юй спокойным или говорит искренне, Цинмин с сокрушением пробормотал:
— Се Юй... Если тебе невыносимо больно, ты можешь просто поплакать.
Но юноша вовсе не выглядел удручённым. Он намотал прядь волос Цинмина на палец, забавляясь, а губы его медленно изогнулись в хищной, мрачной усмешке:
— С чего бы мне плакать? Самое интересное только начинается.