Сылян. Третья стража часа Цзы.
Под покровом глухой ночи беззвучно несла свои воды река Юйхэ.
Через неё перекидывался горбатый мост Тоски. Каждого седьмого дня седьмой луны здесь собирались неисчислимые пары влюблённых, чтобы запустить в небо бумажных змеев и вымолить у судьбы вечную любовь. Но по ночам этот мост, предназначенный служить приютом для нежных чувств, преображался: по нему гулял ледяной, заупокойный ветер, и всё кругом дышало недоброй мистикой.
Седеющий старик, сжимая в руке фонарь, торопливо шагал по мостовой. Он изо всех сил спешил покинуть это дурное место, дрожа от мысли столкнуться с какой-нибудь нечистью.
Стоило ему ступить на мост, как за спиной раздался смутный, шуршащий звук.
Старик замер, помялся и медленно оглянулся.
Вдали темнели городские ворота Сыляна. Вся улица от ворот до моста Тоски была вымершей; лавки по обе стороны наглухо закрыли ставни. Лишь у самого въезда на мост, шагах в пятнадцати от старика, валялся на земле промокший бурый мешок.
В тишине слышался лишь тихий плеск речной воды.
«Почудилось, верно», — подумал старик.
Он повернулся и сделал пару шагов, но сзади снова послышалось:
Шур-р... шур-р...
Будто нечто тяжёлое с усилием ползло по камням, подбираясь всё ближе.
Старик резко обернулся — ни души.
Он обвёл взглядом пустую дорогу, ощущая, как по спине пробегает холодок. Что-то изменилось... Прошло немало времени, прежде чем до него дошло: мешок возле моста лежал уже в другом месте. Он сдвинулся вперёд, ближе к нему.
Старика пробрала дрожь.
Неужели глаза подводят?
Судорожно сглотнув, он помялся на месте, но всё же заставил себя сделать несколько несмелых шагов к мешку.
Стоило приблизиться, как в нос ударила тошнотворная вонь. Поверхность грубой ткани сплошь покрывали заскорузлые, тёмно-алые пятна, а горловина была туго затянута бечёвкой.
Старик опустился на корточки и дрожащими пальцами принялся распутывать узел.
Едва бечёвка ослабла, мешок на земле дёрнулся. Из него хлынула зловонная тёмно-красная жижа, мгновенно затопив подошвы его обуви.
От ужаса у старика подкосились ноги, и он грянулся оземь.
— Чжоу... Хуай...
Из глубины мешка донеслось прерывистое, скрежещущее сипение. Вдруг из нутра выскользнула бледная, как у мертвеца, рука и мёртвой хваткой вцепилась старику в щиколотку.
Затем из разорванного горла мешка медленно высунулась голова.
Женщина. Вся её физиономия была залита кровью, а бельма глаз, лишённые зрачков, уставились прямо на старика.
— А-а-а-а-а!!
Изошедший болью и ужасом вопль прорезал ночную тишину и тут же оборвался.
На мосту Тоски снова установилось полное безлюдье. Лишь туго завязанный мешок всё так же неподвижно лежал у мостового устоя, дожидаясь следующего прохожего...
* * *
Чтобы выходить маленькую девчушку, Сун Цинмин и его спутники задержались в Сучжэни ещё на полмесяца. Нога девочки навсегда осталась покалеченной, однако худшее было позади — жизни малышки больше ничто не угрожало. Спустя несколько дней она наконец смогла заплетающимся языком выговорить своё имя.
Синь Нинжань. Красивое, поэтичное имя.
Все эти две недели Сун Цинмин не сидел сложа руки. Желая скорей расплатиться с долгами перед Се Юем, он снова отправился в Академию Тёплого Персика выпрашивать подработку у управляющего Ци.
Тот при виде юноши чуть не заплясал от радости. Прежний «Альбом Тайных Утех», нарисованный Сун Цинмином, раскупили в мгновение ока, и ценители изощрённых искусств готовы были выложить кругленькую сумму за продолжение. Упускать такую поживу управляющий Ци не собирался.
Сун Цинмин хоть и зарекался больше никогда не браться за эротическую живопись, но карманы его свистели от ветра, а долг перед Се Юем рос как на дрожжах. Делать было нечего — пришлось уступить.
Спустя полмесяца, получив долгожданные деньги, он, как и планировалось, вместе с Чжэн Ляньчжу и Нинжань отправился в Сылян на поиски настоящих родителей мальчика.
Путь до Сыляна занимал около пяти дней, и быстрей всего было добраться по реке. Большие пассажирские корабли отходили из Сучжэни лишь раз в семь дней. Чтобы не терять времени, им пришлось впопыхах взойти на борт первого же судна, где оставалось всего два свободных покоя.
Порассуждав, решили: детей поселят в комнатушке поменьше, а Сун Цинмин с Се Юем займут смежную.
* * *
В тот час Сун Цинмин устроился у окна в одном лишь тонком исподнем, ловя лицом свежесть речного бриза.
Лето вступало в полную силу, и даже прохладный ветер над водной гладью не спасал от спертого зноя.
Уложив детей, Се Юй переступил порог комнаты и замёр. Перед ним в полудрёме восседал Сун Цинмин: смоляные волосы собраны в высокий узел, лишь несколько небрежных прядей спадают на плечи, колышась от сквозняка и оттеняя белизну кожи. Распахнувшийся ворот нижнего платья открывал взору ложбинку ключиц и край молочно-белой груди — зрелище манящее до невозможности.
Се Юй обомлел, а затем мысленно тяжело вздохнул.
Видеть перед собой то, к чему страстно стремится душа, и не иметь возможности прикоснуться — настоящая пытка.
Услышав, как скрипнула дверь, но так и не дождавшись шагов, Сун Цинмин лениво приподнял веки.
Заметив застывшего на пороге Се Юя, он поинтересовался:
— Чего застыл?
Се Юй едва заметно улыбнулся, качнул головой и опустился на циновку рядом с ним.
Сун Цинмин подхватил лежавший под рукой кошель и швырнул ему на колени:
— Держи. Долг возвращаю.
Се Юй развязал тесьму, мельком глянул внутрь и отложил серебро в сторону:
— За тобой ещё десять лянов.
Сун Цинмин, уже успевший погрузиться в полусонное состояние, от названной суммы чуть не вывалился из окна прямиком в бурлящие воды реки.
— Десять... десять лянов?! Откуда у меня вырос такой долг?!
Се Юй мягко ответил:
— Ты ведь сам твердил, что не станешь проявлять щедрость за чужой счёт и хочешь помогать обоим сиротам лично. Вся выплата лекарям за лечение Нинжань, их платья, еда и дорога — всё это оплачивал я из своего кармана.
Сун Цинмину нечего было возразить.
— Всё запиши на мой счёт, — буркнул он удручённо. — Постепенно со всем рассчитаюсь.
С этими словами он бессильно уткнулся подбородком в деревянную раму, уставившись на бурлящие за бортом воды. Эх, достаются серебряники с таким трудом, а разлетаются — в один миг!
Он не видел, как за его спиной Се Юй тихонько лукаво усмехнулся.
— Се Юй, а Вучаны — они, как и прочая нечисть, бродят лишь под покровом ночи? — от нечего делать спросил Сун Цинмин.
Се Юй, не сводя взгляда с его профиля, отозвался:
— Обычно да, под покровом тьмы. Но при нужде они способны ступать и под солнечным светом.
Сун Цинмин полюбопытствовал:
— Вот как? Разве солнце их не испепеляет?
— Если при них есть Пропуск Дневного Хождения, они ничем не отличаются от смертных.
Название артефакта показалось юноше знакомым. Он обернулся:
— В Академии пара призраков упоминала этот пропуск. Кажется, какой-то Вучан украл эту штуку и сбежал из Подземного царства?
В глазах Се Юя мелькнула лукавая искорка:
— Хоть и деревяшка с виду, да получить её не так-то просто — не каждому встречному дают. Без дозволения старикашек из Обители Теней Пропуск Дневного Хождения не добыть. А раз вещь редкая, охотников до неё всегда хватало. Насколько мне известно, давным-давно один Вучан действительно силой отнял пропуск и сбежал на землю. Его до сих пор не сумели вернуть в Подземное царство.
Сун Цинмин задумчиво кивнул, а потом вдруг с подозрением уставился на Се Юя:
— Послушай, чем больше я размышляю, тем страннее мне кажется... Ты ведь живой человек, откуда у тебя такие познания о тайнах Подземного царства?
Се Юй на мгновение опешил, но тут же мягко улыбнулся:
— Я охочусь на злых духов уже не первый год. Знаешь ведь: «Знай врага и знай себя — и в сотне битв не потерпишь поражения».
Сун Цинмин скептически прищурился, однако допытываться не стал. Как ни крути, а познания Се Юя действительно были обширны, и спорить с этим было бессмысленно.
* * *
Месяц поднялся к самому зениту. Из опасения пожара матросы велели погасить в каютах светильники.
Едва мгла затопила комнату, серебряный свет за окном вспыхнул с удвоенной красотой.
На Сун Цинмина накатывала истома, но отвести взгляд от ночного светила было выше его сил. В далёком детстве ему тоже выпадало наблюдать подобное великолепие, вот только тогда каждый взгляд на луну отзывался затаённой горечью.
Чего же не хватало в те дни? Должно быть, не хватало того, кто смотрел на неё без печали: когда всё тело изранено, даже самый дивный лунный свет не способен принести отраду.
— И снова ты смотришь так... — раздался за спиной тихий голос Се Юя.
Сун Цинмин вздрогнул. Сморенный дрёмой, он напрочь забыл, что в каюте находится кто-то ещё.
Он вознамерился сделать вид, будто ничего не слышал, но Се Юй продолжал:
— Отчего ты вечно тоскуешь тайком, когда думаешь, будто никто не видит?
Сун Цинмин сдвинул брови.
В интонациях спутника проступала искренняя тревога, но подобная забота казалась юноше чуждой и неловкой.
Он обернулся к Се Юю, потемнев лицом. Можно подумать, сам Се Юй не предаётся точно такой же тайной кручине!
Не желая уступать, Сун Цинмин отплатил той же монетой:
— А сам-то? О чём тоскуешь ты?
Се Юй заметно растерялся.
Сун Цинмин и не ждал от него откровений. Он вновь уставился в окно и упрямо, будто с обиды, добавил:
— Коли ты молчишь, то и я не скажу.
Прошло немало времени, прежде чем сзади тихо пролились строки:
— * «Тоска глубока, словно море; прошлое далёко, точно небеса... Слёзы льются тысячами струй, разрывая изболевшуюся душу...»*
Сун Цинмин на миг замер.
Так Се Юй изводится из-за любви?
А он-то поначалу грешным делом решил, будто тот питает страсть к мужчинам... Оказывается, в его сердце давно поселился иной образ.
Эти стихи Сун Цинмину были известны, но сам он ни разу в жизни не любил, оттого подобные речи казались ему излишне пылкими и даже чересчур чувствительными.
Однако из уст Се Юя они звучали совсем иначе.
Казалось, возлюбленный Се Юя находится бесконечно далеко — так далеко, что прикоснуться к нему вовек не суждено. Неужели... тот давно покинул этот мир?
Сун Цинмин с грустной полуулыбкой опустил веки и тихо продолжил чужое четверостишие:
— * «Встретиться нет никакой возможности, отказаться от чувств — свыше сил. Коли не суждено нам было сойтись в этой жизни, завяжем узел судьбы для жизни будущей...»*
Се Юй застыл. Взгляд его, устремлённый на юношу, трепетно дрогнул.
— Коль есть предначертание, в следующей жизни вы обязательно встретитесь, — негромко произнёс Сун Цинмин.
Сидевший позади него молчал.
Пауза затянулась настолько, что Сун Цинмин не выдержал и оглянулся. На него снизу вверх уставился Се Юй — с таким жалобным видом, точно его только что незаслуженно обидели.
Юноша даже растерялся:
— Ты... чего это так смотришь?
— Тот, кого я люблю, кажется, вовсе меня не любит, — тихо признался Се Юй.
«Надо же, безответное чувство», — подумал Сун Цинмин.
— Раз не любит, так найди того, кто ответит взаимностью, — посоветовал он.
— Но мне нужен лишь он один, — прозвучал твёрдый ответ.
Сун Цинмин со вздохом попытался вразумить бедолагу:
— Всё это дело будущих воплощений, стоит ли так упорствовать и привязываться к одному человеку?
— Стоит! — Се Юй подался вперёд, взглянув с редкой серьёзностью. — Он украл моё сердце и обманом овладел моим телом! Как же мне после такого не привязаться к нему одному?
Сун Цинмин про себя опешил: «Вот те на... Какая же сволочь так с ним поступила?!»
Любовные дела казались ему слишком запутанными и тёмными. Сам он, судя по всему, долго на этом свете не задержится, так что амурные страсти его не касались.
Размышляя об этом, Сун Цинмин окончательно потерял интерес к любовным стенаниям. Он вновь упёрся подбородком в раму, смыкая слипающиеся веки, и пробормотал сквозь сон:
— Ну так... жди следующей жизни... Всё, что у тебя украли — забери назад... Всё, в чём обманули — отплати тем же обманом...
Его лепет угас, и юноша погрузился в глубокий сон прямо у открытого окна.
Се Юй бесшумно подался вперёд. В его глазах застыла безграничная нежность. Поддавшись порыву, он осторожно коснулся кончиками пальцев щеки заснувшего юноши:
— Что ж... тогда я отплачу тебе обманом.