Когда Се Юй отворил дверь, Сун Цинмин как раз спешно прятал что-то за пазуху. Се Юй не придал этому значения, подошёл к кровати, присел на край и, слегка похлопав по покрывалу подле себя, тихо позвал:
— Цинмин, подойди.
Сун Цинмин послушно приблизился, присел рядом и, вглядевшись в лицо Се Юя, вдруг с нескрываемой серьёзностью заговорил:
— Се Юй, я помню, ты рассказывал... Вучанам ведь заказан ход в Обитель Теней?
Се Юй на мгновение замер. Опустив взор, он застыл, словно задетый за живое, и долго не произносил ни слова, уставившись в пол.
Видя его удручённый вид, Сун Цинмин лишь окончательно уверился в правдивости слов недавней незнакомки. Он крепко хлопнул Се Юя по плечу и с улыбкой пообещал:
— Я обязательно исполню твоё желание.
Тот недоумённо вскинул взгляд:
— Какое ещё желание?
— Потом узнаешь, — загадочно ухмыльнулся Сун Цинмин.
Се Юй нахмурился, попытался угадать, что тот вознамерился затеять, но так ничего и не понял. Поразмыслив немного, он пристально посмотрел на юношу:
— Коль скоро ты так заговорил, то и мне не пристало сидеть сложив руки.
С этими словами он неторопливо развязал пояс и распахнул нательную рубаху, обнажая рельефную грудь, собираясь сбросить едва надетое одеяние.
Глаза Сун Цинмина округлились от изумления:
— Ты что творишь?!
— Разве ты не жаждал нарисовать портрет Вучана? — с лёгкой ухмылкой подался вперёд Се Юй.
Сун Цинмин в панике отшатнулся назад:
— Нет, постой...
— Что «нет»? — Се Юй озадаченно оглядел себя, а затем его лицо озарилось наигранным пониманием. Обхватив юношу за талию и не давая отползти дальше, он склонился к нему и бархатным, глубоким шепотом произнёс: — Ах да, совладал с памятью... Ведь лучше всего моему Цинмину даются рисунки из «Альбома Тайных Утех». Вот только если ты вознамерился изобразить нечто подобное... боюсь, одного меня тебе едва ли хватит.
Не дав ему договорить, Сун Цинмин зажал ему рот ладонью и, пылая густым румянцем, возмущённо выпалил:
— Почтенный господин, будьте любезны одеться! За картиночки из Альбома Тайных Утех я беру спуск драгоценного серебра, а уж с портретом Вучана я как-нибудь и без вас обойдусь!
Се Юй обомлел. Касаясь губами чужой ладони, он пробормотал:
— Уже не хочешь рисовать Вучана?
— А я его уже нарисовал, — с торжествующей ухмылкой отозвался Сун Цинмин.
— Когда успел?
— А вот тогда, пока ты не видел... Мне нужно ненадолго отлучиться, подожди меня здесь.
Се Юй нахмурился:
— Куда это ты собрался? Я пойду с тобой.
Сун Цинмин тут же упёрся руками ему в плечи, удерживая на месте:
— Тебе надо восстанавливать силы после ранения! Со мной пойдёт Чэн Цзыхэ. Я мигом вернусь, так что сиди спокойно и не дёргайся.
И всё же тревога не отпускала Се Юя. Но прежде чем он успел возразить, Сун Цинмин уже подбежал к двери. Обернувшись, юноша мягко улыбнулся:
— Се Юй... Раньше я и сам не понимал, отчего с таким упрямством рвусь нарисовать этого Вучана. Жил как в тумане и думал: стоит избыть эту одержимость — и смогу уйти со спокойной душой, не держась за мир. Но теперь... теперь я наконец осознал, ради чего живу. Я хочу... хочу вырвать у судьбы сотню лет жизни — ради тебя. Чтобы весь остаток дней под этим небом мы пробыли вместе.
Договорив, он без оглядки выскочил во двор, оставив Се Юя в одиночестве ошеломлённо смотреть ему вслед.
Прошло немало времени, прежде чем губы Се Юя тронула тёплая улыбка. Он перевёл взгляд на тихую летнюю ночь за окном.
Всё та же тьма... но отныне ожидание больше не казалось ему пыткой.
* * *
Павильон Взора на Родину
У Павильона Взора на Родину всё так же стоял на коленях Шэнь Лоу. Снадобье Судьи Чу давно утратило силу, и он вновь принял облик тряпичной куклы Буйвологлавого.
Пусть его тело и было сшито из тряпок, долгое стояние на коленях отозвалось ломотой. Он попытался подняться, но ноги совершенно не слушались — точно задеревенели и не двигались ни на йоту.
Всего лишь два слова — и он прикован к месту! Чем больше Шэнь Лоу размышлял об этом, тем сильнее мороз дёргал по коже.
Спустя некоторое время перед ним внезапно соткалась Чу Яньмэн. Судья подступила ближе, с трудом сдерживая лукавую ухмылку.
Завидев её, Шэнь Лоу болезненно сдвинул брови:
— Судья Чу? Выходит, вы тоже в курсе, кто такой этот Сун Цинмин...
Договорить он не смог: заклятие Се Юя, запрещавшее произносить имя того человека, сдавило горло. Сколько Шэнь Лоу ни пытался, из рта не вырвалось ни звука. Сдавшись, он лишь тяжко вздохнул:
— Прочие Судьи... осведомлены о происходящем?
Чу Яньмэн качнула головой, ухмыльнувшись:
— Им известна лишь половина правды. Вторую я от них утаила.
Шэнь Лоу ледяным тоном процедил:
— Чу Яньмэн, ты стоишь во главе Судей, но пренебрегаешь своим долгом! Если тот господин, пройдя через мирские испытания, пропитается людскими привязанностями и утеряет способность судить беспристрастно... чем ты искупишь свою вину?
Чу Яньмэн опустила взор и надолго умолкла. Наконец она с глубоким вздохом спросила:
— Шэнь Лоу... а отчего ты сам способен плакать и смеяться? Отчего ведаешь гнев и страх?
Кукольный демон опешил от такого вопроса.
— С самого начала эти оковы на него возложили мы сами, — тихо, но твёрдо продолжила Судья Чу. — Даже если он, подобно тебе, узнает слёзы и радость, познает страх и ярость — с чего ты взял, будто он утратит беспристрастность? Шэнь Лоу... пора сорвать с него эту цепь.
Шэнь Лоу недоверчиво насупился, но лицо Чу Яньмэн оставалось предельно серьёзным.
Погодя, Судья Чу вновь напустила на себя привычную беззаботную улыбку. Подхватив тряпичного Буйвологлавого с земли, она слегка треснула его по щеке:
— Так что придётся тебе ещё немного потерпеть. Пока тот господин не вернётся в родные пенаты, ты не обмолвишься об этом ни единым словом. За этим я прослежу.
С этими словами она вместе с Шэнь Лоу растворилась в непроглядной ночной тьме.
Едва они исчезли, как подле Павильона Взора на Родину возникли две новые фигуры.
Сун Цинмин и Чэн Цзыхэ сопели, таща на склон холма небольшую тележку. Остановившись лишь перед могильным холмом Се Цзинь, молодой господин Чэн склонился над надгробием, почесал подбородок и развязно промолвил:
— То-то мне днём имя на стеле показалось знакомым! А ведь это, выходит, родная сестра Се Юя.
Сун Цинмин не обратил на его болтовню никакого внимания. Он деловито озирался, то и дело примериваясь на глаз и что-то прикидывая. Наконец, отступив на шаг от могилы Се Цзинь, юноша притопнул ногой:
— Копаем здесь.
Чэн Цзыхэ беспрекословно сдёрнул с тележки лопату, подошёл и с усердием вонзил лезвие в землю:
— Наставник, да что же мы такое затеяли?
— Помогаем Се Юю... — начал было Сун Цинмин, но тут же осёкся. Поразмыслив, он выкрутился: — Короче говоря, благое дело делаем.
Видя, что тот не настроен откровения источать, Чэн Цзыхэ больше расспрашивать не стал и принялся истово вгрызаться лопатой в грунт.
За время, пока догорала палочка благовоний, они вырыли весьма внушительную яму. Чэн Цзыхэ, с малых лет купавшийся в роскоши и не ведавший тяжкого труда, впервые в жизни так измотался. Выкарабкавшись наверх, он плашмя рухнул на землю и, судорожно ловя воздух, запричитал:
— Наставник! Да у меня же слуг полным-полно! Кликнули бы их — они б за милую душу всё раскопали, а мы б тем временем прохлаждались!
Сун Цинмин всё ещё с чем-то возился на дне ямы. Его голос глухо донёсся снизу:
— Это дело могу проделать только я сам. Закапывать яму тоже буду я, а ты отдыхай, не перенапрягайся.
Чэн Цзыхэ хотел было ещё пожаловаться, но его взгляд скользнул по бархатному куполу неба, россыпью усыпанному звёздами. Прежде по ночам он только и знал, что предаваться кутежам да разгулу, и вот теперь впервые по-настоящему вгляделся в ночные небеса.
— Наставник, а звёзды-то на небе до чего хороши! — громко восхитился барчук.
Услышав его слова, Сун Цинмин тоже вскинул голову. Взирая на мерцающие искорки, он сочувственно качнул головой:
— И впрямь красота.
— Как же я завидую этим звёздам, — вздохнул Чэн Цзыхэ. — Каждая из них совсем крохотная, а всё ж из последних сил излучает свет. Не то что я... Да я и сам не ведаю, на кой чёрт на свете живу! В детстве мне ужасно хотелось стать путным человеком, добиться чего-нибудь... Да только за что ни возьмусь — всё из рук вон плохо. Кабы не отцовская мошна, со мной бы вообще никто считаться не стал...
Сун Цинмин кое-как выкарабкался из ямы и шутливо откликнулся:
— Ну, звездой с небес тебе, положим, не стать... Зато стать земной мартышкой тебе вполне по силам!
Едва зарождавшаяся грусть Чэн Цзыхэ мгновенно рассеялась от такой дерзости. Он резко сел и с досадой вскричал:
— Да ты точно не тот человек, кого я тогда встретил! Тот не стал бы так язвить — он бы утешил, сказал бы, что у меня всё впереди и я обязательно стану дельным человеком!
Сун Цинмин оглянулся на барчука — по надутому лицу видно было, что тот и впрямь всерьёз обиделся. Поначалу Сун Цинмин принимал Цзыхэ за обычного никчёмного гуляку, но теперь его мнение о юноше слегка изменилось. Быть может, Чэн Цзыхэ и впрямь искал способ стать полезным, да только понятия не имел, за что зацепиться, оттого и ударялся во все тяжкие.
Сун Цинмин повернулся и вновь принялся сбрасывать землю обратно в яму, а погодя спросил:
— А в чём, по-твоему, заключается эта «путность»? Стать похожим на твоего отца — держать прибыльный игорный дом? Или уйти с головой в книги, выбиться в учёные мужи да сдать императорские экзамены на высший балл?
— Не знаю... — скривился Чэн Цзыхэ. — Но уж точно не быть эдаким раздолбаем, как я.
— Для заведения игорных домов ты не годишься, да и книги глотать тоже не твоё — умишка не хватит.
— Ты... — задохнулся от возмущения Цзыхэ.
— Они — это они, а ты — это ты, — перебил его Сун Цинмин. — Настанет день, и ты отыщешь то, что тебе по душе. И неважно, великое то будет дело или малое, ты выполнишь его на совесть. А на склоне лет оглянешься на прожитые годы с чистой совестью и открытой душой — вот это и значит быть дельным человеком.
Сидевший за спиной юноша затих.
Сун Цинмин не стал оборачиваться. Заровняв яму, он вытер пот и повернулся к спутнику, да так и обомлел:
— Ты... ты чего это разорался?!
Чэн Цзыхэ весь изошёлся слезами, лицо его перекосилось от плача. Разинув рот, он завёл вопль:
— Выходит, это и впрямь ты! Ты тот самый!.. Наставник! Я вовек от тебя не отступлюсь!
И с этими словами вознамерился кинуться Сун Цинмину на шею.
Тот поспешно отшагнул назад:
— Но-но, не подходи! Кабы Се Юй прознал, что ты ко мне соваешься, он бы с тебя шкуру спустил!
Лишь тогда Чэн Цзыхэ замер на месте и глуповато заулыбался.
Закончив наконец затеянное, Сун Цинмин утёр пот со лба. Благо хоть Цзыхэ подсобил, а не то копался бы он до самого рассвета.
Сун Цинмин присел на корточки и бережно провёл пальцами по иероглифам, высеченным на камне. Взор его потеплел. Место здесь тихое, живописное, да и родной человек почивает рядом — надо полагать, хозяйка этой могилы останется довольна таким соседством.
Чэн Цзыхэ, наблюдавший за ним сзади, тихо проговорил:
— Так вот, значит, ради чего всё это замышлялось...
— Всё, пора возвращаться, — опомнился и поднялся на ноги Сун Цинмин. — Се Юй, чай, уже все глаза проглядел.
Экипаж семьи Чэн дожидался их у подножия холма. Вскинув лопаты на плечи, оба пустились под уклон.
Не успели они пройти и половины пути, как издалека донёсся призрачный, зловещий мотив. Визгливые рулады сона сливались с грохотом гонгов и барабанов — наигрыш звучал свадебно и празднично, но от него мороз драл по коже.
Сун Цинмину эта музыка показалась до жути знакомой.
Чэн Цзыхэ поёжился и пробормотал:
— Кого это среди ночи занесло свадьбу играть? Не иначе как к покойнику.
— Дело дрянь, — понизив голос и бледнея, отрывисто бросил Сун Цинмин. — Надо убираться отсюда! И живее!
Схватив барчука за рукав, он увлёк его вниз по склону. Но не успели они сделать и десятка шагов, как налетел ураганный шквал. Поднялся вихрь, взметнулись песок и щебень, сбивая Сун Цинмина с ног.
— Чэн Цзыхэ... ни за что... не выпускай мою руку! — изо всех сил выкрикнул Сун Цинмин.
Едва эти слова сорвались с его губ, как над самым ухом раздался леденящий душу шепоток:
— Я... ни за что не выпущу...
Сун Цинмин замер, спина его онемела. Превозмогая ужас, он медленно повернул голову.
К его щеке прижималась мертвенно-бледная рожа с алой пастью, разорванной чуть не до самых ушей. Личина жутко ухмылялась, и именно её ладонь Сун Цинмин сейчас судорожно сжимал своей правой рукой.
Отпрянув от кошмарной твари, юноша разжал пальцы и рванулся прочь, но в следующее мгновение у него в глазах разом потемнело.
Неведомый буран постепенно утих. Превозмогавший ураган Чэн Цзыхэ осторожно разлепил веки и только вознамерился перевести дух, как с ужасом понял: спутника подле него нет!
— Наставник! Наставник! — оглашая окрестности отчаянными воплями, барчук скатился с холма, но ни у дороги, ни возле экипажа Сун Цинмина не оказалось.
Чэн Цзыхэ вцепился в плечи возницы:
— Ты видел моего наставника?!
Кучер лишь ошарашенно помотал головой.
«Дело плохо!» — обожгла мысль. Чэн Цзыхэ вскочил на подножку:
— Гони в Деревню Безрассудства! Поживее!
* * *
Деревня Безрассудства
В Деревне Безрассудства Се Юй пытался изгнать сгусток тёмной скверны, оставленный негодяем в чёрном балдахине. Внезапно его грудь обдало волной ласкового тепла.
Прежде ему не доводилось испытывать ничего подобного; даже изнуряющая боль, причиняемая чёрной магией, заметно улеглась.
Он с недоумением воззрился на свою ладонь, не понимая причины перемен, но чувствуя: что-то безвозвратно изменилось.
Погодя Се Юй бросил взор на окно. Сун Цинмин отсутствовал уже добрых полчаса. Из-за бесовской скверны в груди Се Юй не мог уловить присутствие юноши, и эта слепота с каждой минутой подстёгивала тревогу.
«Вот вернётся Цинмин, — раздражённо размышлял Се Юй, — и я со всей строгостью вдолблю ему, что его «скоро» и полчаса — совершенно разные вещи».
С улицы донёсся стук копыт и дробный перестук колёс — к дому подкатила карета. Порешив, что это вернулся Сун Цинмин, Се Юй поднялся и направился к выходу.
Экипаж замер у самого крыльца, вот только наружу выскочил один Чэн Цзыхэ.
На молодом господине Чэне лица не было. Завидев Се Юя, он споткнулся и с порога запричитал:
— Беда! Наставник пропал!
Се Юй сдвинул брови, взгляд его сделался тяжёлым:
— Ты разглядел, что за тварь его сцапала?
— Нас в пути застал жуткий буран! — задыхаясь, пролепетал Чэн Цзыхэ. — А когда шквал улёгся, наставник испарился! Я даже глазом моргнуть не успел, не то что разглядеть кого-то!
Закончив рассказ, барчук посерел ещё пуще — видать, отчаянно корил себя за недосмотр.
Убедившись, что тот не лжёт, Се Юй на мгновение задумался, после чего круто повернулся и шагнул к покою даоса Сычэня. Дверь туда оказалась распахнута настежь, а самого юноши и след простыл.
Свеча на столе тихо погряхивала, следов борьбы нигде не виднелось. Стало быть, даоса одурманила нечистая сила и увела за собой.
Лицо Се Юя потемнело ещё сильнее. Нападавшие нанесли удар ровно в тот миг, когда сам он был скован чёрной магией человека в чёрном балдахине — не оставалось сомнений, что это чётко продуманные козни врага.
Чэн Цзыхэ метался за его спиной:
— И даос сгинул... Да кто ж это пакостит?!
Окинув комнату взором, Се Юй зацепился взглядом за квадратный стол посреди покоя. Огонёк свечи слегка подрагивал, рядом лежала опрокинутая пиала, из которой пролился чай.
У края столешницы курилась тонкая струйка призрачной энергии Инь. В отличие от зловещей скверны свирепых неупокоенных духов, эта дымка была чистой и белёсой — верный признак духа, не обагрившего рук кровью.
Вспомнив о нефритовой подвеске на поясе даоса, Се Юй приблизился и плавно провёл ладонью над залитым деревом. Чайная лужица пришла в движение: сперва распалась на сотенку мелких бисерин, а затем вновь сбежалась в знаки:
Призрачная Старуха с Горы Инь