— Есть с этим какие-то сложности? — совершенно невозмутимо переспросил управляющий.
Смущение и неловкость испытывал один лишь Сун Цинмин.
В этом году он отметил двадцатилетие — возраст, когда большинство мужчин уже обзаводятся семьями. Однако Цинмин с самого детства отличался слабым здоровьем, и ни одна девушка не желала связывать жизнь с эдаким заморышем, которому и века-то не пророчили. Родственники тоже махнули на него рукой, предоставив самому себе.
Благодаря этому он мог целиком отдаться рисованию портретов, вот только в любовных делах смыслил не больше монаха, отрекшегося от мирских страстей. Он не то что подобных книжонок не листал — даже мыслей таких в голове никогда не держал.
И надо же было такому случиться: теперь перед ним неприкрыто выложили бесстыдство, о котором и вслух-то сказать зазорно, да еще и велели скрупулезно, вырисовывая каждую деталь, делать списки...
Ладонь Сун Цинмина лежала на обложке; он всё не решался её открыть.
Заметив его замешательство, управляющий насупился:
— Чего застыл? Рисуй!
— Я... я не могу писать столь срамные и порочащие добродетель картины, — глухо пробормотал Цинмин.
Управляющий пренебрежительно усмехнулся:
— Сделаешь пятьдесят списков — дам один лянг серебра.
Лянг?!
Сун Цинмин в изумлении уставился на книгу.
В одном экземпляре от силы десятка два рисунков. Если работать без отдыха, за шесть-семь дней вполне можно справиться. На любой другой работе целое лето надо горбатиться, чтобы за месяц получить тот же лянг.
Цинмин прекрасно понимал, где выгода. Сжав зубы, он открыл альбом, обмакнул кисть в тушь и принялся за работу.
От вида откровенных, бесстыдных сцен его лицо пылало точно в огне, но приходилось заставлять себя вглядываться в каждую линию. Поначалу он лишь нащупывал правильные штрихи, однако уже через час набил руку, и дело пошло куда быстрее.
Чтобы побыстрее забрать деньги, он отказывался делать даже короткую передышку.
С наступлением ночи управляющий, разумеется, не оставался с ним. Заперев лавку снаружи, он оставлял юношу одного, нисколько не опасаясь, что тот сбежит вместе с ценным альбомом. Впрочем, глядя на этого чахлого заморыша, трудно было поверить, будто у него хватит сил на какую-то дерзость.
Днем хозяин приносил ему простую стряпню, так что голодать не приходилось.
Всё шло гладко и спокойно; оставалось лишь закончить работу, забрать свои деньги и уйти.
Так продолжалось до третьей ночи. Сун Цинмин работал в одиночестве в тишине Академии Тёплого Персика, как вдруг раздался резкий глухой звук: "Па!"
Словно какая-то книга упала на пол.
В комнате не было иного света, кроме тусклого огонька свечи на его столе, а звук донесся из непроглядной тени между книжными стеллажами.
Помявшись в замешательстве, Сун Цинмин поднял светильник и поднялся, намереваясь проверить, что произошло.
Шесть высоких стеллажей ровными рядами уходили в глубину помещения, сплошь заставленные разнообразными фолиантами.
Желтоватый свет свечи проводил четкую границу между зыбкой полутьмой и глубоким мраком. Если всматриваться в эту густую тень слишком долго, начинало казаться, будто оттуда вот-вот высунется костлявый череп и скрюченным пальцем заманит его в самую бездну.
Сун Цинмин с трудом сглотнул слюну, пытаясь успокоить взбудораженное воображение. Это всё лишь глупые фантазии!
Подавив липкий страх, он сделал шаг вперед.
Шаги в звенящей тишине звучали чересчур громко, и при каждом движении пламя свечи слегка подрагивало — а вместе с ним дрожали и мысли Цинмина.
Он шел, пока путь ему не преградила книга.
Она тихо лежала на полу, прямо в проходе между двумя стеллажами.
Сун Цинмин облегченно вздохнул, мысленно посмеявшись над своей трусостью. Должно быть, управляющий небрежно сунул её на полку, вот она и соскользнула.
Он наклонился, поднял фолиант и поднес к нему свечу. На обложке выводились четыре крупных иероглифа: "Священный фолиант Тёмной Свечи".
Название звучало странно — по одним только этим словам невозможно было догадаться, о чём повествует книга.
Сун Цинмин повернулся, собираясь вернуть её на место, как вдруг боковым зрением уловил, что в узком просвете между полками прошмыгнул тёмный силуэт.
— Кто здесь?!
Никто не отозвался.
Нервы юноши натянулись как струны. Он поспешил на противоположную сторону стеллажа, но там никого не оказалось.
Неужели показалось?
Озадаченный Сун Цинмин вернулся к месту, где нашел книгу, и отыскал для неё подходящее место на полке.
Не успел он сделать и шага прочь, как за спиной снова раздался знакомый звук: "Па!"
Сердце ушло в пятки. Цинмин медленно, с трудом пересиливая себя, обернулся.
Фолиант опять лежал на полу.
Но он ведь лично затолкнул его на полку! Книги там стояли вплотную друг к другу, он втиснул этот фолиант посередине — он просто не мог вывалиться сам по себе...
Холодный ветерок незримо скользнул по спине.
Сун Цинмин снова наклонился и поднял книгу. Четыре иероглифа "Священный фолиант Тёмной Свечи" теперь казались четырьмя зловещими глазами, уставившимися на него с обложки.
Бумага в пальцах словно обжигала. На этот раз он выбрал полку повыше и затолкнул книгу так глубоко, убедившись, что она точно не упадет, после чего поспешно бросился обратно к своему столику.
Опустившись на стул, он нервно потер зазябшие руки.
И надо же было этой проклятой книге испортить ему настроение и нагнать такого страху!
Он поставил светильник и уже потянулся за кистью, как вдруг взгляд его упал на подставку подле "Альбома Тайных Утех", и юноша мгновенно застыл, не в силах вымолвить ни слова.
Подрагивающее пламя свечи озаряло те же самые четыре иероглифа. Фолиант молчаливо и угрожающе смотрел на него прямо со стола.
Увидев этот "Священный фолиант Тёмной Свечи" в третий раз, Сун Цинмин едва не перевернул стол от ужаса.
Лишь в последний миг ему удалось взять себя в руки и хоть немного успокоиться.
"Наверняка... наверняка здесь просто несколько одинаковых книг! Ха-ха-ха, сам себя напугал..."
Нервно посмеиваясь и уговаривая себя, Сун Цинмин снова взял фолиант и пошагал к стеллажам. На этот раз он даже не осмелился взглянуть на ту полку, куда убирал его в прошлый раз — до смерти боялся, что его утешения окажутся ложью. Подойдя к самому дальнему стеллажу, юноша забрался на цыпочки, сунул книгу на самую верхнюю полку и несколько раз проверил, надежно ли она там лежит.
Закончив, он погрозил книге пальцем и в сердцах прошептал:
— Попадешься мне еще раз — видит небо, я тебя сожгу!
Вернувшись к столу и убедившись, что книга не появилась снова, он с облегчением перевел дух.
Наконец можно было спокойно сесть за работу. В этот момент снаружи раздались удары колотушки — один редкий и два частых.
Донесся грубый, скрипучий голос ночного сторожа:
— Третья стража, полночь! Великие духи и малые бесы, выходите на прогулку!
Отчего у ночного стражника в городке Сучжэнь такой дикий клич? Это похоже не на предупреждение для живых, а скорее... на званый клич для бродячих незримых тварей.
При этой мысли Сун Цинмин плотнее запахнул воротник.
В душе его снова зашевелилось смутное беспокойство. Прежде, когда он сжимал в кулаке талисман, то готов был молить все высшие силы, лишь бы увидеть Вучана — ну или хотя бы какого-нибудь захудалого чертенка, который рассказал бы о Подземном царстве. Но сколько ни бился, так никого и не встретил. Теперь же, когда выяснилось, что тот талисман — бесполезная дрянь, всякая чертовщина сыплется на него одна за другой.
Пробирающий до костей холод заставил его глухо закашлять. Он старался кашлять как можно тише, словно затаившийся котенок, боясь привлечь внимание незваных гостей.
— Ого, сегодня ты дорогу мостишь? — раздался тонкий, пронзительный голосок прямо за окном, у самого уха Сун Цинмина.
Цинмин затаил дыхание, невольно прислушиваясь к разговору за тонкой деревянной створкой.
Голос ночного сторожа откликнулся:
— Да уж... Старого черта Ли вчера какой-то заклинатель разнес в клочья, душа в пыль развеялась. Вот и пришлось мне за него выходить.
— Развеялась в пыль? Ц-ц... Неужто сами Вучаны приложили руку?..
— Вряд ли. Я слышал, Вучанам нынче не до нас, грешных душ.
— О как? Это с чего бы?
— В Подземном царстве смута стряслась! Один из Вучанов не получил Пропуск Дневного Хождения, так умыкнул чужой бежевый жетон да и дал деру в мир смертных!
— Вот те на... Нашелся же дерзкий! Ежели его сцапают, Владыка Иньло лично приговорит его к окончательному развеянию души.
— Да и бес с ними! Чем пуще путаница в Подземном царстве, тем нам вольнее. Пока им не до нас, погуляем всласть!
Под конец черт с колотушкой издал мерзкий, зловещий смех, напоминающий скрежет железного гвоздя по сухому дереву. От этого звука у Цинмина мурашки побежали по коже.
Сун Цинмин крепко зажал рот обеими руками, боясь выдать себя хотя бы вздохом.
Разговор двух нечистивцев снаружи наводил ужас, но раз уж речь зашла о Вучанах, он не мог заставить себя перестать слушать.
Писклявый голос снова хихикнул:
— А господинчик-то внутри совсем хилый да больной, зато кожей бел да лицом пригож... В такое тельце вселиться для возвращения к жизни — одно удовольствие!
Черт с колотушкой хмыкнул:
— Он нас тут полночи подслушивает. Пора бы с него плату взять, хе-хе-хе...
Эти слова отдались в ушах Сун Цинмина громовым ударом. Волосы на голове встали дыбом.
Не успел он даже сорваться с места, чтобы сбежать, как окно со свистом распахнулось. За рамой стояли две твари с мертвенно-зелеными лицами. У одного длинный алый язык свисал до самой груди, а у второго не хватало половины уха — на его месте чернела зияющая кровавая дыра.
Оба черта уставились на него в упор, и их губы медленно расплылись в гнилых, леденящих душу ухмылках...