Ли Цинчжи замер в оцепенении. Прошло несколько секунд, а он всё ещё не мог поверить собственным ушам. Растерянно уставившись на Людвига, юноша надеялся лишь на одно — что обсчитался, не так понял, ослышался.
— Что... что ты только что сказал?
Людвиг, ещё мгновение назад готовый сделать шаг навстречу, сжался от неуверенности. Взглянув на ошеломлённое лицо Ли Цинчжи, он почувствовал, как сердце сжалось от дурного предчувствия. Ответа, на который он надеялся — пылкого, уверенного, как прежде, — не последовало. И Людвиг застыл, не зная, стоит ли продолжать.
* * *
Нависла короткая тишина, за которой скрывалась буря. Оба молчали, но в душах их поднимался шторм — путаный, сбивающий с толку, и виной тому был стоящий напротив человек.
Глядя на молчаливого Людвига, Ли Цинчжи с ужасом осознал: ему не послышалось.
Его светловолосый друг действительно решил, будто Цинчжи объяснялся ему в любви. И действительно обдумывал, не ответить ли взаимностью.
Эта мысль принесла с собой нелепое, почти дикое ощущение нереальности происходящего. Ни заблуждение Людвига, ни его готовность принять такое «признание» абсолютно не укладывались у Цинчжи в голове.
Ящик Пандоры, который он так тщательно запечатал, оправдывая всё «крепкой дружбой», вышибло с петлями. В голову хлынул поток мыслей, от которых он так долго уворачивался. В памяти всплыли разговоры с Брюсом — все те наставления и суждения о связях между мужчинами.
Слова Брюса когда-то стали для него откровением, но Цинчжи упорно избегал примерять их на себя и Людвига. Сколько бы тот ни подшучивал: «Вы с Главным учеником не слишком ли неразлучны?», Цинчжи только отмахивался. Он искренне верил, что у них просто своя, особая дружба. А разве друзьям нельзя каждый день вместе возвращаться домой? Разве нельзя ежечасно переписываться через магические свитки?
Теперь же отрицать очевидное стало невыносимо. Обычные друзья так себя не ведут. Именно эта нелепая, заставляющая щёки пылать ошибка и была истинной причиной их ненормальной, почти болезненной близости.
Прежде Цинчжи радовался каждому дню, благословляя судьбу за то, что обрёл столь сильного и чуткого соратника. Каким бы холодным Людвиг ни казался окружающим, Цинчжи всегда чувствовал под этой ледяной личиной живое тепло.
А теперь пришлось признать: всё держится на нелепой ошибке.
В голове царил хаос. После долгой, мучительной паузы Ли Цинчжи выдавил из себя вопрос — лишь затем, чтобы получить окончательное подтверждение:
— Когда... когда ты решил, что я признаюсь тебе?
Людвиг вовсе не был глуп. Чувствуя малейшие перемены в настроении юноши, он мгновенно уловил скрытый подтекст.
В голосе Цинчжи не было и капли нежности — лишь растерянность и недоумение. От этого готовые сорваться с губ слова Людвига покатились назад, превращаясь в злую насмешку над самим собой.
Он только-только решился сделать шаг, только-только позволил себе принять эти чувства — и вот его сердце разлетелось на мелкие осколки. Глухая, острая боль отозвалась в груди тяжёлыми ударами. Гордость заставляла держать лицо, но глушить эту боль получалось всё хуже.
Почему? Как такое возможно?
Почему юноша, который ещё вчера с такой пылкостью осыпал его знаками внимания, теперь смотрит на него с одним лишь замешательством?
Почему, когда Людвиг наконец позволил себе увязнуть в этих чувствах, Цинчжи вдруг отступил, словно ему больше не нужен был ответ?
И как теперь, испытывая эту режущую боль, Людвиг мог заговорить о «доказательствах»? Все эти сладости, бесконечные письма, искренние и пылкие слова... Они казались столь незыблемыми, а теперь фундамент рухнул, похоронив под собой всё.
Во рту пересохло от горечи. Людвиг предпочёл промолчать — любые объяснения сейчас звучали бы жалко.
Гнетущая тишина становилась всё тяжелее. Глядя на то, как меняется взгляд золотистых глаз, Цинчжи окончательно всё понял.
Он-то думал, что между ними возникло банальное недопонимание, но никак не ожидал, что разгадка окажется настолько разрушительной.
И ведь даже если бы Цинчжи действительно признался... С чего бы Людвигу соглашаться? С чего бы ему вдруг отвечать взаимностью?
Если только...
В памяти всплыли слова, произнесённые Людвигом всего пару мгновений назад. Тогда юноша смотрел на него с редкой, пугающей серьёзностью:
«Что касается твоих прежних признаний... Кажется, я готов их принять».
Пазл сложился. Мысль, догадка, от которой перехватило дыхание, наконец обрела чёткие черты, заставив Цинчжи замереть на месте.
Значит... Людвиг ответил бы согласием не просто так. Значит, он... действительно испытывал к нему симпатию?
Быть такого не может. Чтобы Людвиг... и к нему?..
Смятение и внезапная, необъяснимая дрожь охватили Цинчжи. Он вскинул взгляд на юношу, но золотистые волосы уже заслонили его лицо: Людвиг отвернулся, пряча вспыхнувшие в глазах чувства.
Тень легла на профиль Людвига, сделав его одиноким и бесконечно отстранённым. Хотя на его лице не отразилось ни единой чёткой эмоции, Цинчжи остро ощутил, какая тьма затопила душу друга.
Сердце Цинчжи сжалось от жалости и тоски. Он не переносил вида чужой боли, а уж тем более — боли Людвига. Юноша подался вперёд, собираясь сказать хоть что-то, но Людвиг развернулся, не дав ему ни единого шанса.
— У меня появились дела. Уходи.
Бросив эти сухие слова, юный маг скрылся за дверью. Не стал провожать, как делал всегда, не добавил больше ни фразы. Его прямая, невозмутимая спина казалась абсолютным воплощением равнодушия, но только Цинчжи знал, какая катастрофа только что произошла между ними.
Цинчжи так и не понял, как попрощался и как покинул замок Лио. Перед глазами стоял лишь этот удаляющийся, молчаливый силуэт.
Ему казалось, будто заветная дверь в душу Людвига, едва успев приоткрыться, сокрушительно захлопнулась вновь.
Цинчжи хотел остановить его, окликнуть, но кавардак в собственных мыслях связал его по рукам и ногам. С какой стати он бы стал удерживать Людвига? Он ранил его в самое сердце, но как исправить содеянное, если сам не понимаешь, чего хочешь?
Недоразумение, мучившее их так долго, наконец разрешилось, но облегчения это не принесло никому. Напротив, все их чувства — даже прежняя, чистая дружба — сгорели дотла в огне этой нелепой ошибки.
Спускаясь по ступеням замка, Цинчжи поймал себя на ужасной мысли:
«Может... лучше бы я ничего не объяснял? Тогда всё осталось бы как прежде...»
От этой догадки его бросило в холодный пот.
«Да что со мной такое?!»
Как он мог подумать о подобном?
Но вместе со страхом осталась и липкая, разъедающая досада. Образ светловолосого юноши не выходил из головы, а путь к нему казался окончательно отрезанным.
Два сердца, бившиеся почти в один такт, так и не смогли пробиться сквозь пелену тумана. Насмерть привыкшие к чужому теплу, они тосковали в разлуке, но не находили сил рассеять эту хрупкую, призрачную преграду.
* * *
После ухода Цинчжи Людвиг долго, не шевелясь, сидел в кабинете. Время потеряло счёт.
Лишь когда он поднял руку, чтобы огненным заклятием испепелить драгоценные прежде письма, с улицы донёсся оглушительный грохот экипажа.
Спустя мгновение в дверь кабинета взволнованно постучал старый дворецкий:
— Молодой господин Людвиг! Лорд Лио вернулся!
* * *
В то же самое время в другом конце академии вспрянула ото сна зеленоволосая девушка. Она тяжело, прерывисто дышала, а по коже катился холодный пот.
Ей приснился кошмар.
В этом сне Ли Цинчжи — привычно улыбающийся, живой — шёл к ней вместе с Брюсом и протягивал руки, тёплые и открытые.
Но стоило Амелии податься навстречу, как улыбка на лице юноши застыла. Цинчжи рухнул на землю. Магическая сила со свистом вырвалась из его тела, оставив лишь опустошённую оболочку. Лицо смертельно побледнело, а из глазниц хлынула алая кровь... Он умер прямо у неё на глазах, выпитый досуха.
Амелия судорожно вздохнула и резким движением села на кровати. Оглядевшись по сторонам и осознав, что это был лишь сон, она попыталась перевести дух. Бешено колотившееся сердце постепенно замедляло свой бег.
«Слава богу... Всего лишь дурной сон...»
Не успела мысль оформиться, как ладонь обжёг ледяной холод.
Девушка опустила глаза и с ужасом увидела, как по её коже змеится чёрная тень, медленно оплетая пальцы. Тело, только что обретшее покой, снова забила мелкая дрожь. Ужас, принесённый ночным видением, вернулся с новой силой.
А затем у самого уха раздался знакомый до боли, елейный шёпот. В нём слышалась усмешка, но от сказанных слов кровь застыла в жилах:
— Наше предприятие вот-вот начнётся. Амелия, дитя моё... Ты готова?