Холодный, пронизывающий взгляд незнакомца заставлял невольно съёживаться.
Ли Цинчжи, почувствовав на себе эту тяжесть, откликнулся на ледяной голос и растерянно кивнул:
— Да, это я...
Мужчина не отводил взора, и в его глазах блеснуло сложное, едва уловимое чувство. Он смотрел на юношу, но словно видел сквозь него кого-то другого — образ из далекого прошлого.
Помолчав несколько секунд, он заговорил снова. Голос остался тем же — ровным и сухим, — но сказанные слова заставили Цинчжи оцепенеть:
— Я Лио. Отец Людвига.
Первое оцепенение сменилось пониманием.
Присмотревшись, Цинчжи не мог не заметить явного сходства: те же сияющие золотистые волосы, та же сдержанная, отстранённая холодность. Вот только от старшего Лио веяло куда большей суровостью. Людвиг, даже оставаясь сдержанным, рядом с Цинчжи всегда выглядел намного мягче.
Едва Ли Цинчжи собрался с мыслями, чтобы вежливо поприветствовать отца своего друга, как в конце коридора мелькнул знакомый силуэт.
— Людвиг?.. — с удивлением вырвалось у юноши. — Как ты здесь оказался?
Он помнил, что золотовласый маг должен был оставаться внизу, рядом с Берилл.
Словно почувствовав незримую угрозу, Людвиг стремительно подошёл и встал подле Цинчжи, мгновенно скрестив взгляд с отцом, который явно собирался продолжить разговор.
Родные по крови, они встретились взорами, и воздух между ними в то же мгновение натянулся, подобно струне.
Даже Цинчжи, обычно не слишком чуткий к чужим межличностным трениям, отчетливо ощутил тугую, тяжелую враждебность между Людвигом и герцогом Лио.
Они сцеплялись взглядами, словно перед боем: в обоих взорах читались требовательность, неприязнь и скрытая ярость.
Людвиг сдерживался хуже. Юноша, обычно безупречно воспитанный и гордый, теперь даже не пытался скрыть своего раздражения. Его брови сошлись к переносью, а в голосе прозвучала открытая неприязнь:
— Что тебе нужно?
Мужчина напротив, во всём подобный сыну, но обладавший куда более властной и зрелой суровостью, ответил на этот выпад ледяным прищуром. Наглость Людвига явно пришла ему не по нраву.
Лицо герцога окаменело, а в глазах блеснула давящая, непреклонная сила:
— Так ты разговариваешь с отцом? — сухо проронил он. — Похоже, Феликс за эти годы окончательно испортил твое воспитание.
От такой открытой враждебности у Цинчжи выступил холодный пот. Поначалу он волновался из-за простой вежливости перед первой встречей со старшим Лио, но теперь от этого мандража не осталось и следа. Он знал, что отношения Людвига с отцом далеки от идеала, но не подозревал, что между ними пролегла настолько глубокая пропасть. Герцог казался слишком непреклонным и суровым — казалось, он готов в любой миг обрушить на сына наказание.
Но Людвиг и не думал отступать. В ответ на упрёк отца он лишь ядовито усмехнулся:
— Наверное. Ты ведь никогда не бывал дома. Не ты учил меня манерам и всему остальному. С какой стати мне тебя уважать?
Герцог Лио явно не ожидал от сына подобной дерзости. Лицо его исказилось от вспыхнувшего гнева, и он мгновенно занёс руку для удара:
— Ты!..
Стоявший рядом Ли Цинчжи, не спускавший глаз с обоих, сразу понял, чем грозит этот жест. Сердце у него сжалось. Страх за Людвига пересилил всё остальное — юноша рванулся вперёд, закрывая друга собой.
Людвиг тоже заметил замах отца. Он уже сжал кулаки, намереваясь дать отпор, как вдруг с изумлением увидел, что черноволосый даос — тот, кого он берёг пуще собственного сердца — без колебаний заслонил его своим телом!
— Оставь его! — вскрикнул Людвиг.
Цинчжи вовсе не собирался слепо принимать удар. Заслонив Людвига, он ловко подался в сторону, и ладонь герцога со свистом рассекла воздух.
Удар был бы страшной силы. Понимание этого отозвалось в душе даоса вспышкой праведного гнева. Сжав кулаки, Цинчжи снизу вверх вперил взгляд в высокого, статного герцога, от которого веяло непререкаемой властью:
— Как вы можете поднимать руку на собственного сына?!
Герцог ответил с холодной суровостью:
— Он заявил, что я его не воспитывал. Я лишь исполняю его желание. Мой сын не настолько слаб, чтобы развалиться от строгой руки.
Эти слова больно отозвались в памяти Цинчжи. Он вспомнил, как Людвиг рассказывал ему про прошлое: мать умерла рано, отец годами пропадал на границах, а осиротевшие дети росли в холодном, пустом замке. Каково это — совсем ребенком заботиться о маленькой сестрёнке в полном одиночестве и отсутствии любви?
И теперь этот человек — отец, который должен был защищать их и быть рядом — без тени сожаления бросает в лицо сыну такие жестокие, ранящие слова!
Грудь Цинчжи сжало от щемящей боли за Людвига. Он больше не мог сдерживаться. Ни уважение к титулу герцога, ни статус отца не могли заставить его молчать. Даос был твёрдо намерен защитить то, что считал правильным.
— Всё вовсе не так! — выкрикнул Цинчжи.
Обычно сдержанный и мягкий, он заговорил страстно, отчаянно, выплескивая всю накопившуюся обиду за друга:
— Это не воспитание! Вы ни секунды не думали о том, что чувствует Людвиг! Бросили детей в пустом замке, заставили их расти в полном одиночестве, а теперь явились и смеете упрекать его за это?! Вы считаете, это правильно?!
Глаза юного даоса горели ясным, праведным гневом. В его непреклонном, честном взгляде была такая сила, что и Людвиг, и герцог Лио на мгновение замерли.
Слова Цинчжи эхом отозвались в тишине коридора. Герцог вгляделся в эти темные, горящие решимостью глаза — и вдруг смутное воспоминание вихрем пронеслось в его голове. Он уже видел этот взгляд. Точно такие же глаза когда-то смотрели на него с той же отчаянной, незыблемой верностью.
"Лио, забирай их и уходи!!"
Давно похороненные образы захлестнули сознание старшего Лио. Взгляд парня пробудил призраков прошлого — кровь, боль и горечь Битвы Элементов, которые время так и не смогло стереть.
На мгновение герцог словно вернулся в ту страшную ночь решающего сражения. Он снова почувствовал на руках тяжесть младенца, завернутого в окровавленные пелены. Последний наказ, прощальный завет... А затем фигура того, кто доверил ему дитя, растворилась в дыму и пепле под руинами Древа Мира.
Под рев магических зверей и плач соратников они одержали победу. Но радости не ощущал никто.
Ибо потеряно было не меньше, чем завоевано.
Вскоре Цинчжи заметил, как суровое выражение лица герцога изменилось. В его глазах мелькнуло нечто глубокое и непонятное — смесь боли, скорби и раздумий.
Даос ждал новой вспышки гнева, ждал, что герцоговский напор сокрушит его, а скандал разгорится с новой силой. Но, к его изумлению, Лио ничего не ответил. Он молча смотрел на черноволосого юношу ещё несколько мгновений, а затем отвёл взгляд, погрузившись в собственные мысли.
Не проронив больше ни слова — ни сыну, ни ему, — герцог Лио развернулся и прошёл мимо, скрывшись в глубине коридора.
Людвиг замер в замешательстве. Он слишком хорошо знал тяжелый нрав отца и никак не ожидал, что тот просто уйдет.
Юноша был готов к худшему. Когда Цинчжи закрыл его собой, Людвиг думал лишь об одном — уберечь даоса от отцовского гнева. Он собирался оттащить юношу себе за спину, вступить в схватку, если потребуется... Но отец, услышав пылкую речь черноволосого мага, не стал спорить. Он ушёл, и выражение его лица сменилось с гнева на странную задумчивость.
Почему?
Цинчжи тоже растерялся. Он ждал жестокого отпора, криков, но коридор погрузился в тишину, словно ничего и не было.
Это совершенно не вяжется с той удушающей злобой, что висела в воздухе секунду назад.
Впрочем, несмотря на недоумение, даос облегченно перевёл дух. Главное — герцог ушёл, и ссора прекратилась.
«Обошлось... Слава небесам, обошлось».
Убедившись, что буря миновала, Цинчжи повернулся к Людвигу.
Золотовласый юноша не сводил с него глаз. Их взгляды встретились.
— Извини... — проговорил Людвиг. Обычно сдержанный и невозмутимый, сейчас он выглядел измотанным, в углах его глаз залегла глубокая усталость. — Тебе пришлось стать свидетелем этого свинства.
Сердце Цинчжи сжала глухая, щемящая нежность.
Прежде Людвиг почти никогда не открывал перед ним душу. Лишь недавно, доверившись Цинчжи, он рассказал о своём мрачном, одиноком детстве.
А слова герцога — кем бы тот ни приходился юноше — безжалостно сорвали повязку со старой, незаживающей раны.
Видеть эту боль было почти невыносимо.
В глазах Цинчжи защипало. Он невольно протянул руку, желая касанием прогнать эту тьму, утешить Людвига, но не успел: тёплая, сильная ладонь юноши перехватила его пальцы, крепко сжав их в своих.
Сердце Цинчжи пропустило удар.
Он вскинул взгляд на Людвига. В тишине коридора отчётливо звучал только один звук — размеренный, частый стук его собственного сердца.
Удар, ещё удар...