Мысли Ли Цинчжи стремительно путались. Он никак не мог взять в толк: почему директор Огастес связывается со старейшиной Линшэнем за его спиной? Неужели тот не хотел, чтобы ученик общался с наставником? И из-за каких причин это скрывать?
Пока Ли Цинчжи пытался справиться с подступившим смятением, из-за плотно закрытой двери снова донесся знакомый голос учителя:
— Ты не должен позволять Цинчжи возвращаться...
— Знаю, — отозвался Огастес. — Но мальчик только что был у меня. Он искренне за вас тревожится.
Сердце Цинчжи сжалось. Поняв, что наставник категорически против его возвращения на Саньцин, он едва дыша припал к замочной скважине, боясь упустить хоть слово.
— На Саньцин сейчас лишь внешне всё спокойно, — продолжил Линшэнь после короткой паузы. — Не так давно я обнаружил, что Теневая Душа, запечатанная в глубинах горы, пришла в движение. Если Цинчжи вернется, то попадет в самый эпицентр бури. Его духовные жилы просто не выдержат такого давления.
Огастес на мгновение умолк, взвешивая слова, и произнес:
— Но мы с коллегами полагаем, что за последним нападением стоит Эмон. Ли Цинчжи — носитель Источника Огня. Если он останется в Эйрмонте, то станет для него первой мишенью. Всплеск темной магии после той кровавой атаки выкачал ману у десятков студентов. Небо над академией буквально кипит от искажений — обычные чары связи пробиться наружу не способны, только высшая магия преодолевает этот заслон.
Линшэнь молча выслушал его. Очевидно, он и сам чувствовал, какая опасность нависла над академией, но, взвесив все «за» и «против», понимал: родная обитель сейчас ничуть не безопаснее Эйрмонта.
— Услышав о возможном возвращении Эмона, я окончательно убедился: неожиданные колебания духовных жил Саньцин — не случайность... Прежде, когда Цинчжи жил на горе, каждое использование им огненных техник расшатывало печать. Стоило ему уехать в Эйрмонт, как духовные жилы надолго затихли. А теперь они снова бушуют, да так, будто пытаются вырваться из чрева горы. Саньцин вот-вот утратит над ним контроль. Если за этим правда стоит Эмон, на нашей горе ему будет не безопаснее, чем у вас.
Ли Цинчжи ошеломленно замер.
Что за духовные жилы Саньцин не в силах подавить? Почему он, выросший на этой горе, отродясь не слыхивал ни о каких странных духовных жилах, требующих подавления? И главное... почему всякий раз, когда он обращался к стихии огня, печать давала слабину? Какое отношение он имеет ко всему этому?
Пока юноша терялся в догадках, Огастес, видимо, обдумал более надежный план:
— Хорошо. Я найду для Ли Цинчжи надежное укрытие за пределами Эйрмонта. Не переживай.
— Полагаюсь на тебя, — тяжело вздохнул Линшэнь. — Из всех моих учеников за Цинчжи болит душа сильнее всего. Он ведь...
В этот момент кто-то слегка опустил ладонь на плечо Цинчжи.
От неожиданности он вздрогнул и резко обернулся, наткнувшись взглядом на знакомую девушку.
Мели, склонив голову, с живым любопытством разглядывала его.
— Ли Цинчжи? Ты чего тут замер перед дверью? Почему не проходишь?
Пытаясь скрыть нахлынувший испуг, Ли Цинчжи с усилием заставил себя улыбнуться и ответил как можно спокойнее:
— А, да так... ничего. Заходи первая.
Мели хитро прищурилась:
— Я всё поняла! Пришел умолять директора, чтобы он не отсылал тебя обратно на Саньцин?
— Как ты... узнала? — обомлел Цинчжи.
— Да я своими глазами видела, как Главный ученик поднимал твои документы! — рассмеялась девушка. — И согласование заявки тоже через меня проходило.
— Вот оно что... — смущенно пробормотал Ли Цинчжи.
Мели, успевшая свести с ним близкое знакомство, снова дружески похлопала его по плечу:
— Ладно тебе, не бери в голову! Раз уж решил остаться — стой на своем.
И тут же, не удержавшись, принялась увлеченно тараторить, делясь секретами с младшим соучеником, у которого сложились весьма особые отношения с Главным:
— Хотя, признаться, когда господин Главный узнал, что тебя собираются отослать, он сам не свой ходил. В ученическом совете все дышать боялись в его присутствии... Ой, а можно ли мне вообще это говорить? Его же сейчас нет в кабинете, правда?..
Пока Мели продолжала бубнить под нос, Ли Цинчжи, глубоко погруженный в собственные мысли, бесшумно отступил от двери. Он понимал: прямо сейчас никто не даст ему ответов. Единственные, кто владел истиной — наставник Линшэнь и директор Огастес — намеренно держали его в неведении.
И все же желание докопаться до правды разгоралось в нем с новой силой.
Вернувшись в общежитие, юноша застал лишь звенящую тишину: всех невредимых студентов временно распустили по домам, и обычно шумные коридоры теперь казались вымершими.
Ли Цинчжи растопырил пальцы и попробовал призвать ту самую, недавно обретенную силу.
В то же мгновение над его ладонью вспыхнул яркий язычок пламени. Обжигающий, жаркий — и одновременно не причиняющий ему ни малейшего вреда. Напротив, его прикосновение отозвалось в теле удивительным, ласковым теплом.
Он никогда не изучал магию огня в Эйрмонте. Но в тот смертоносный миг, на грани жизни и смерти, когда сила вырвалась наружу подсознательно, он повелевал пламенем так легко и естественно, словно владел этим искусством с самого рождения.
Глядя на пляшущий огонек, юноша окончательно растерялся. На Саньцин ему строго-настрого запрещали касаться огненного духовного корня, да и сам этот корень всегда казался абсолютно мертвым и непригодным для практики.
«Учитель Линшэнь всегда твердил, будто мой огненный корень разрушен и любая попытка взывать к пламени только погубит культивацию... Но почему эта сила ощущается столь родной?»
Однако разобраться в тайне Ли Цинчжи не успел — события начали развиваться с пугающей быстротой.
Директор Огастес распорядился, чтобы юноша на несколько дней перебрался в замок Лио. Это место было куда безопаснее осажденного тревогами Эйрмонта, к тому же Ли Цинчжи уже жил там, когда помогал Людвигу с занятиями, так что решение выглядело вполне логичным.
Вот только никто не мог предугадать беды. Маленькая Берилл, много лет страдавшая от хвори и только-только пошедшая на поправку, слегла снова. Едва улеглась буря в Эйрмонте, как девочка погрузилась в тяжелое беспамятство, и на этот раз болезнь оказалась куда беспощаднее.
Ее магическое ядро, и без того надломленное истощением в раннем детстве, обволокла жуткая черная дымка, выпивавшая остатки жизненных сил.
Малышка впала в глубокую кому. Сколько бы маны ей ни передавали, все было впустую, а проверенные снадобья полностью утратили силу.
Узнав о трагедии, Ли Цинчжи сперва хотел отказаться от поездки, чтобы не обременять и без того несчастный дом. Но Людвиг, едва услышав о решении Огастеса, немедленно отправил старого дворецкого Феликса, чтобы тот лично забрал юношу в поместье.
Ступив на порог замка Лио, Ли Цинчжи сразу почувствовал, как разительно изменилась местная атмосфера.
Прежде здесь царил покой. Слуги работали тихо, но безмятежно, а Берилл любила сидеть на солнышке с книгой или плести венки из луговых трав. Она вечно пыталась нацепить эти цветастые венки на брата и его гостя. И хотя Людвиг всячески открещивался от подобных нежностей, в итоге они оба часами сидели в ярких уборах, уступая скромным капризам девочки.
Теперь же лица слуг перекосила суровая тревога. Они молча и стремительно снували по коридорам. А сама Берилл, прежде встречавшая Ли Цинчжи звонким смехом, неподвижно лежала на кровати. Ее фарфоровое личико осунулось и побледнело, а глаза — такие же прозрачно-синие, как у брата — были плотно сомкнуты.
Видя беспомощность девочки и застывшую в глазах Людвига глухую, отчаянную тоску, Ли Цинчжи почувствовал, как сердце сжимается от щемящей боли.
Он ведь пытался создать для Берилл особое снадобье! Заменил и нашел почти все редкие снадобья, но застрял на самом главном... Ему так и не удалось достать Перо Огненного Феникса.
Закончи он работу чуть раньше — и, быть может, малышка не мучилась бы сейчас...
Ли Цинчжи смотрел на маленькую угасающую жизнь и на стоящего у изголовья Людвига, и тихая печаль накрывала его с головой. Все думали, что после встряски в Эйрмонте наступит передышка, но мир вокруг, похоже, окончательно катился в пропасть.
Что же происходит?..
Впрочем, юноша не позволил тоске сломить себя.
Стиснув зубы, он дал себе зарок: во что бы то ни стало добыть Перо Огненного Феникса, закончить лекарство и вырвать Берилл из лап смерти.
Прошло немало времени. Служанки осторожно напоили девочку новым зельем, приготовленным опытным алхимиком, но та даже не шелохнулась.
— Эх... — вздохнул седой лекарь, бессильно опустив руки. — Разом тут ничего не поделать. Оставьте ее пока в покое, пусть отдохнет. А я пойду полистаю древние гримуары.
Очевидно, за последние дни подобная сцена повторялась здесь не единожды.
Людвиг медленно поднялся и вместе с Ли Цинчжи вышел из спальни.
Не успел юноша подобрать нужные слова, чтобы хоть немного утешить друга, как светловолосый юноша заговорил первым. Его голос звучал глухо, но твердо:
— Живи здесь и ни о чем не беспокойся. Я защищу тебя.
Он поднял глаза, и их взгляды встретились. Ли Цинчжи мягко, понимающе кивнул:
— Я знаю.
А затем добавил с тихой уверенностью:
— С Берилл все обязательно будет хорошо. Она ведь обещала, что скоро мы снова поедем на пикник.
Людвиг замкнулся на пару секунд, после чего едва заметно качнул головой:
— Угу.
Глядя на черноволосого юношу, Людвиг чувствовал, как ясность и тепло его взгляда смывают затаившуюся в душе тревогу.
Сложные, путаные чувства волной отозвались в груди. Пока Ли Цинчжи рядом, даже посреди этого хаоса Людвиг больше не ощущал себя одиноким и брошенным.
Одно лишь присутствие этого человека дарило ему странный, глубокий покой.
— Берилл... она...
Но закончить фразу Людвиг не успел. На лестнице показался старый дворецкий Феликс. На его всегда невозмутимом лице застыло откровенное смятение.
Разговор оборвался. Юноши одновременно повернулись к слуге, и Людвиг нахмурился:
— Что случилось?
— Ничего особенного, молодой господин Людвиг, — запинаясь, пробормотал Феликс. — Ваш отец просил забрать кое-какие вещи...
В этот момент снизу, от самого въезда во двор, донесся отчетливый стук колес и цокот копыт выезжающей кареты.
Поняв, что происходит, юноша мгновенно изменился в лице:
— Он уезжает? Сейчас?!
Людвиг едва контролировал себя. Взращенная с детства аристократическая выдержка и привычная ледяная маска обычно позволяли ему сохранять хладнокровие в любой ситуации.
Но сейчас, когда его младшая сестра легла на одр болезни и находилась на грани жизни и смерти, отец, вечно отсутствовавший дома, бросал их в самый критический момент. Это переходило все границы разумного, швыряя Людвига в бездну ярости, которую он был уже не в силах сдержать.