В палате лазарета царила тишина.
Ли Цинчжи отчетливо чувствовал, что Людвиг сам не свой. Смутное беспокойство заставило черноволосого юношу протянуть руку к златовласому магу, но стоило тому заговорить, как Цинчжи замер, пораженный услышанным.
Ему казалось, что после пережитого академией кризиса они с Людвигом, наконец вновь сблизившиеся, смогут провести вместе куда больше времени. Он рассчитывал, что у него будет возможность не спеша разобраться в собственных чувствах, привыкнуть к этой первой в его жизни привязанности... Но судьба распорядилась иначе.
Едва Людвиг протянул ему свиток с личным делом ученика, в душе Ли Цинчжи поселилось недоброе предчувствие. А когда на обычно бесстрастном лице Главного ученика проступила тень глубокой печали, тревога окончательно подтвердилась.
— Директор Огастес считает, что тебе опасно оставаться в Эйрмонте, — глухо произнес Людвиг. В его голосе слышалась едва сдерживаемая горечь. —... Поэтому он хочет, чтобы ты вернулся на гору Саньцин.
— Остальных студентов в ближайшие дни тоже распустят по домам. Руководству нужно время, чтобы проверить защиту и убедиться в безопасности академии. И только потом...
Услышав это, Ли Цинчжи обомлел.
Казалось бы, подобная новость не должна была его огорчить. В Эйрмонте он искренне наслаждался свободой, обрел друзей и жил беспечно, без постоянных наставлений учителя и старших соучеников. И все же время от времени юноша скучал по родной обители на горе Саньцин. Возвращение домой должно было принести радость.
Но почему-то сейчас сердце сжалось от тоски.
«Мне нужно вернуться на гору Саньцин?»
Первой реакцией была полная растерянность. А вслед за ней в сознании беззвучно, но неотвратимо всплыл другой вопрос, от которого перехватило дыхание:
«Смогу ли я вернуться сюда снова?»
Соученики с Факультета Растений, да и сам Людвиг... Неужели им предстоит разлука на долгие месяцы? Или даже годы?
Непреодолимый осадок разочарования затопил душу. За время, проведенное в Эйрмонте, здесь появилось нечто слишком ценное, с чем он был не готов расстаться. И внезапная перспектива бросить все вызывала не просто растерянность, а глубокую, щемящую боль.
Помолчав несколько мгновений, Ли Цинчжи поднял глаза на Людвига.
— Я должен уехать прямо сейчас? — спросил он, чувствуя, как мысли путаются в голове. И тут же догадался: — А ты... Ты ведь остаешься, верно?
Как Главный ученик и глава Ученического совета, Людвиг не мог покинуть академию, пока студенты разъезжались по домам. Ему надлежало охранять Эйрмонт.
Златовласый маг действительно утвердительно кивнул:
— Да. Я обязан быть здесь.
Услышав подтверждение, Ли Цинчжи больше не стал скрывать своих чувств:
— Я не хочу уезжать. Не сейчас.
Людвиг вздрогнул от неожиданности и посмотрел на черноволосого юношу. В кротких, похожих на оленьи глазах Цинчжи горела такая непреклонная решимость, что сомнений быть не могло: это не минутная прихоть, а искренний порыв сердца.
Ли Цинчжи действительно не желал покидать Эйрмонт.
И дело было не только в нежелании расставаться с друзьями и Людвигом. Была и другая причина. Эйрмонт оказался в опасности, и бежать, прячась за защитными барьерами Саньцин, казалось Цинчжи трусостью. Эта академия стала частью его жизни, хранила столько теплых воспоминаний. Он хотел остаться здесь и встретить любые испытания плечом к плечу с Людвигом.
Охваченный этим порывом, Цинчжи посмотрел прямо в глаза юноше:
— Людвиг, я не уеду.
— Я хочу остаться с тобой.
Стоило этим словам прозвучать, как смятение в душе Ли Цинчжи улеглось, уступив место странному свету спокойствия.
Он вспомнил, каким был в Саньцине: больше всего на свете боялся ответственности и хлопот. Второй старший соученик Цинсюань и старшая соученица Цинлянь всегда заслоняли его от любых невзгод, а при гневе учителя Линшэня он первым делом думал, как бы избежать наказания. Своенравный, избалованный, привыкший прятаться за чужими спинами.
Даже попав в Эйрмонт и получив первое официальное предупреждение от Людвига, Цинчжи не огорчился, а лишь озаботился тем, как бы полегче отвертеться от штрафных баллов.
Окажись он в подобной ситуации раньше, он без колебаний послушался бы директора Огастеса и сбежал на Саньцин при первой же угрозе.
Но теперь все изменилось. Было ли дело в перемене его собственного душевного состояния или в том, что рядом оставался Людвиг, однако привычный страх перед трудностями испарился без следа.
Цинчжи и сам удивлен был этой перемене. Но она произошла — исподволь, шаг за шагом, незаметно для него самого. И лишь сейчас он с абсолютной отчетливостью осознал, насколько изменился.
Сердце Людвига сжалось от подступивших чувств.
Он сам едва сдерживал глухую тоску от мысли о скором отъезде Цинчжи. И теперь, видя, с какой твердостью этот юноша готов подставить плечо и встретить опасность вместе с ним, Главный ученик почувствовал, как в груди закипает целая буря эмоций.
— Цинчжи... — тихим, прерывающимся шепотом проговорил он.
Скупой на слова по своей природе, Людвиг не знал, как выразить все то, что бушевало у него внутри. Привыкший встречаться со всем миром с холодным равнодушием, он впервые в жизни оказался бессилен перед захлестнувшими его чувствами.
Ли Цинчжи вовсе не ждал от него пылких признаний. Он лишь мягко улыбнулся и тепло посмотрел в ответ:
— Я сам поговорю с директором Огастесом. Скажу, что хочу остаться со всеми. Пусть занятия приостановят, но я дождусь дня, когда Эйрмонт снова откроет свои двери.
— И что ты так на меня смотришь? Молчишь и не качаешь головой... Неужели хочешь меня прогнать?
Заметив легкую лукавую искорку в глазах черноволосого юноши, Людвиг ощутил, как тяжелый груз упал с его плеч. Он с облегчением вздохнул и качнул головой, а на его губах появилась редкая, бесконечно нежная улыбка:
— Нет. Не хочу.
— Но пока поживи у меня в поместье. В академии в ближайшее время действительно будет небезопасно. Нам нужно дождаться, пока директор Огастес и преподаватели не оценят обстановку.
Напряжение, висевшее между ними с самого начала разговора, наконец рассеялось. Цинчжи вернул Людвигу свиток с личным делом, который тот должен был относить обратно в архив Ученического совета.
В этот момент в дверях лазарета возникла фигура, которой здесь никак не должно было быть.
Старый дворецкий Феликс, обычно безупречно собранный, величественный и невозмутимый, выглядел взволнованным и взъерошенным. Он спешил так, будто за ним гнались, и тяжело дышал с порога:
— Молодой господин Людвиг! Прошу вас, немедленно отправляйтесь со мной в поместье!
Людвиг мгновенно натянулся, словно струна. Ли Цинчжи тоже понял: произошло что-то серьезное.
— Ступай скорее, — поторопил он златовласого мага.
Людвиг коротко кивнул, попрощался и устремился вслед за обеспокоенным дворецким.
Оставшись в палате один, Цинчжи задумчиво постоял у окна, а затем решил использовать свободную минуту, чтобы связаться со своим наставником, старейшиной Линшэнем.
Однако ни на один духовный запрос, отправленный учителю, ответа не последовало. Цинчжи попытался выйти на связь со вторым старшим соучеником Цинсюанем — тишина. Попробовал связаться со старшей соученицей Цинлянь — снова ни звука.
Неуютное предчувствие переросло в настоящую тревогу.
«Что случилось с учителем и соучениками? Неужели на горе Саньцин беда?!»
К тому же странный и поспешный визит Феликса... Неужели опять ухудшилось состояние Берилл?
Мысли путались, сердце замирало от дурных предчувствий. Не в силах больше оставаться в неведении, Цинчжи прислушался к внутреннему току духовной ци и магии. Убедившись, что силы восстановились процентов на восемьдесят, он сбросил одеяло и поднялся с кровати, проигнорировав наказ Людвига отдыхать.
Ему нужно было срочно поговорить с директором Огастесом. В Эйрмонте только старый архимаг мог знать о том, что происходит в Саньцине.
Выскользнув из лазарета, Цинчжи беглым шагом направился к кабинету директора.
К счастью, Огастес оказался у себя. На короткий стук из-за двери донеслось приглашение войти. Шагнув внутрь, юноша увидал, что весь массивный стол архимага завален свитками отчетов, магическими картами и древними фолиантами. Беловолосый старец внимательно изучал документы, и по его сосредоточенному виду Цинчжи понял: положение дел в академии куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд.
— А, это ты, дитя, — Огастес поднял голову. На его испещренном морщинами лице, обычно лучившемся добротой, застыла глубокая печаль.
Ли Цинчжи поклонился и, не теряя времени, спросил:
— Директор Огастес, я никак не могу связаться с учителем и соучениками... Неужели на горе Саньцин что-то произошло?
Однако архимаг качнул головой, рассеивая его опасения:
— Нет, дело не в этом. Эйрмонт все еще находится во власти магического резонанса после недавнего нападения. Эфирные потоки искажены, из-за чего дальняя связь с внешним миром полностью заблокирована.
— Более того, подобные аномалии сейчас наблюдаются и в других уголках Континента Элементов. Так что не переживай: Линшэнь и твои соученики в безопасности, просто магическая почта временно недоступна.
Цинчжи слегка отпустило, но тревога не утихла окончательно:
— Но как же мне передать им весточку?
Старец посмотрел на него с мягким отцовским участием:
— Не волнуйся, дитя. Твой наставник Линшэнь обладает такой невероятной силой, что ему не страшны никакие невзгоды. Я безгранично верю в него. Буквально вчера, выехав за пределы защитного контура Эйрмонта, я связывался с ним. На горе Саньцин все спокойно, поводов для беспокойства нет.
— Как только каналы связи восстановятся, я сразу тебе сообщу. А пока тебе следует как следует отдохнуть. В твоем состоянии переутомление опасно.
Огастес на мгновение задумался, а затем добавил:
— Ах да... В ближайшее время оставайся в академии и спокойно залечивай раны.
Ли Цинчжи опешил. Ведь Людвиг только что говорил, будто директор настаивает на его отъезде! А теперь старец сам предлагает ему остаться, даже не дождавшись просьбы...
— Но... — начал было юноша, но Огастес перебил его, переводя разговор на другую тему:
— Кстати, Цинчжи. В прошлый раз я видел, как умело ты обращаешься с магией Огня. Хотя это выбивается из рамок обычных способностей магов с многоэлементными духовными зверями, тебе не стоит пугаться.
— В этом нет ничего дурного. Когда обстановка нормализуется, Эйрмонт сможет предоставить тебе доступ к изучению огненной стихии. Ну а пока нужно запастись терпением и дождаться, пока мы полностью не обезопасим академию.
Слова директора заставили Цинчжи задуматься.
И впрямь, духовные ядра его каменных львов, Сяо Цзо и Сяо Ю, обладали редким сочетанием стихий Древа и Огня. Но во время кризиса он сам, с помощью собственных каналов ци, высвободил сокрушительное пламя. И та обжигающая, буйная магия Огня, примененная им впервые в жизни, показалась ему удивительно знакомой. Словно она всегда спала в его жилах.
Из-за ранения и вереницы последующих событий юноше было не до размышлений об этом феномене. И вот теперь директор заговорил о его огненной магии так естественно, словно давно знал секрет обычного первокурсника Факультета Растений...
Выйдя из кабинета, Ли Цинчжи прикрыл за собой тяжелую дубовую дверь. Голова шла кругом.
Черноволосый юноша замер в пустом коридоре, чувствуя себя совершенно потерянным. Воспоминания нахлынули бурной волной. Он четко помнил, как на горе Саньцин учитель Линшэнь под строжайшим запретом табуировал для него любые практики, связанные с огнем. Но когда в бою вырвалось пламя, Цинчжи ощутил не страх, а неизъяснимый восторг и дикое облегчение — будто гигантская тяжесть, давившая на грудь долгие годы, наконец спала.
Почему учитель запрещал огонь? И почему директор Огастес вдруг передумал и велел ему остаться в Эйрмонте?
Не успел Цинчжи сделать и шага прочь от кабинета, как из-за закрытой двери донесся знакомый до боли голос.
Это был голос учителя Линшэня!
Ли Цинчжи застыл как вкопанный, не веря собственным ушам.
«Но ведь директор Огастес только что сказал, что вся магия связи в Эйрмонте заблокирована?!»