Лишь присутствие Ли Цинчжи удержало Людвига от вспышки гнева, готового вырваться наружу. С трудом глуша глухое раздражение и давнюю ненависть к отцу, юноша на миг прикрыл глаза. Подавив порыв, он холодно повернулся к дверям, словно отсекая от себя всё, что было связано с герцогом Лио.
Сжав губы, Людвиг молча повёл Цинчжи наверх, в свои покои.
Шедший следом Ли Цинчжи остро ощущал, как вокруг его спутника вновь сгущается тяжёлое, давящее напряжение. Совсем недавно, во время их разговора, золотовласый юноша, казалось, немного отмяк. Но стоит ли удивляться? Известие, принесённое Феликсом — о том, что герцог бросает замок в столь критический момент, — вновь погрузило его в мрачную отчаянную угрюмость.
Беспокойство сжимало сердце даоса. Едва они переступили порог комнаты, Цинчжи собрался сказать несколько утешительных слов, но Людвиг опередил его.
Опустив взор, он глухо произнёс:
— Извини, что тебе пришлось стать свидетелем этой сцены.
Ли Цинчжи не ожидал от него извинений и растерянно качнул головой:
— Перестань, тебе незачем просить прощения. Ты ведь ни в чём не виноват.
Из разговора с Феликсом даос прекрасно понял, какая пропасть лежит между юношей и его родителем. Причина гнева Людвига была очевидна: герцог Лио предпочёл покинуть замок в момент, когда его младшая дочь угасала на глазах.
Услышав мягкий ответ Цинчжи, Людвиг поднял взгляд. На него с искренней заботой смотрели тёмные, исполненные тепла глаза.
Заметив это участие, Людвиг ощутил, как сжалось сердце, а в груди поднялась волна удушающей, горькой боли.
Он был похож на ребёнка, сильно упавшего на жёсткую землю: если рядом никого нет, малыш поднимется сам, молча сглотнёт слёзы и побредёт дальше, как бы больно ни было. Так привык поступать и Людвиг. Но стоит ребёнку увидеть сочувствующий взгляд близкого человека, как сдержанная боль вспыхивает со стократной силой, требуя выхода.
Глубокие шрамы, которые он с самого детства учился прятать за стиснутыми зубами, под этим мягким взором вдруг обнажились и заныли. Искреннее сопереживание Цинчжи стало тем самым заклятием, что разрушило плотину его многолетнего молчания.
Людвиг давно привык к этой затаённой тоске. Тёмные годы он бережно хранил в глубинах памяти, никогда не выставляя напоказ. Унаследованная от отца холодность служила надёжным щитом, избавляя от необходимости впускать кого-то в душу. Это дарило иллюзию безопасности, позволяя старым ранам оставаться незамеченными.
Он презирал этого человека больше всего на свете, но чем старше становился, тем больше походил на него: становился таким же отстранённым и холодным. Ему казалось, будто лишь эта броня способна защитить от прошлого и сделать его неуязвимым.
И всё же накопленные чувства удержать не удалось. Людвиг понял: перед этим черноволосым юношей, чей взгляд был полон чистой искренности, ему не нужно притворяться. Да и место, которое Цинчжи занял в его жизни, давно стало слишком важным.
Встретившись с ним взглядом, Людвиг наконец решился приоткрыть завесу над тем, что так долго скрывал в тени:
— Он всегда находился на границе и почти не появлялся дома. Ни когда родился я, ни когда на свет появилась Берилл. Матушка... растила меня в этих стенах практически одна.
Слушая его, Ли Цинчжи чувствовал, как тяжелеет на сердце. Случайный взгляд упал на изголовье кровати — там появился живописный портрет.
С холста смотрела семья из трёх человек. Статный золотовласый мужчина с резкими, строгими чертами лица выглядел сурово. Рядом с ним стояла женщина с поразительными васильковыми глазами — невероятно красивая, её взгляд излучал чистую, мягкую нежность. А перед ними замер маленький мальчик с такими же золотыми волосами и синими глазами. Цинчжи хватило одного мгновения, чтобы узнать в нём юного Людвига.
Даос не знал, что прежде эта картина висела в кабинете герцога, и лишь после возвращения отца юноша перенёс её в свою спальню.
Заметив взгляд гостя, Людвиг тоже обернулся к портрету. На полотне мать всё так же кротко улыбалась — совсем как в те далёкие дни его детства.
— Матушка всегда с пониманием относилась к его службе. Даже когда ей пришлось одной рожать меня в пустом замке, она не проронила ни слова упрёка, растила меня вместе со слугами... Но когда...
Голос Людвига надломился, взгляд померк:
— Когда рождалась Берилл, началось сильнейшее кровотечение. Лучшие зельевары оказались бессильны, а её собственная магия почему-то перестала откликаться. В конце концов... она скончалась прямо здесь, в замке. Берилл, тяжело появившаяся на свет, была слишком слаба: её магическое ядро при рождении оказалось иссушено, что и стало причиной хронического недуга. И пока всё это происходило, сколько бы дворецкий ни отправлял отцу отчаянных вестей, тот так и не вернулся.
Произнеся эти слова, Людвиг не выглядел разъярённым. За долгие годы одиночества в холодном замке рядом с больной сестрой он слишком часто испытывал эту боль и научился погребать образ отца под толщей равнодушия.
Но сейчас, обнажив незажившие раны, юноша снова ощутил тупую, давящую тоску. Отец объявился так внезапно — лишь для того, чтобы снова исчезнуть в самый решительный момент.
— Всё это уже неважно, — Людвиг заставил себя сжать кулаки и зажмуриться, заглушая приступ подступающей горечи. — Я найду способ исцелить Берилл. Чего бы это ни стоило, даже если придётся обойти всех мастеров зелий в мире.
И в тот момент, когда бередившие душу воспоминания готовы были повергнуть Людвига в глухое отчаяние, его хладных пальцев коснулось ласковое тепло.
Вздрогнув от неожиданности, он поднял взгляд и увидел, что Ли Цинчжи сам сжал его ледяную ладонь.
В тёмных глазах юноши плескались искреннее сочувствие и сострадание — даос словно наяву разделял с ним эту боль.
— Всё будет хорошо, — Ли Цинчжи сжал его пальцы сильнее, словно пытаясь передать ему собственную стойкость, и проговорил с тихой, нерушимой уверенностью: — Берилл обязательно поправится.
Ощутив это нежное покровительственное тепло, Людвиг не удержался и переплёл свои пальцы с его пальцами.
В то мгновение, когда их ладони соединились, сердца обоих юношей пропустили удар.
Чувствуя, что Ли Цинчжи рядом, Людвиг ощутил, как утихает буря в душе, а на смену тревоге приходит глубокий покой.
— Верю, — тихо отозвался он.
Тепло соединённых рук обволакивало их, передавая бессловесную силу и возвращая уверенность перед лицом невзгод.
Прошло немало времени, прежде чем Ли Цинчжи окончательно перестал тревожиться. Но вскоре юноша почувствовал, как к щекам приливает жар: порыв, с которым он пылко сжал руку Людвига, чтобы поддержать его, теперь обретал иной, заставляющий сердце колотиться смысл.
Смущение настигло даоса запоздало, ожгло румянцем, но Ли Цинчжи не стал высвобождать ладонь, продолжая молча оставаться рядом с тем, кто так нуждался в его присутствии.
Ли Цинчжи уже не был прежним неведливым юношей. В сплетении их пальцев его собственное сердце, прежде смущённое и растерянное перед нахлынувшими чувствами, забилось в бешеном, сладком ритме.
Росток привязанности, давным-давно пробивший почву, распускался всё ярче, и отныне даос уже не мог глушить этот внутренний голос. Пылающие признания, привыкшие вырываться наружу легко и прямо, едва не сорвались с губ — так хотелось выплеснуть всё, что таилось на душе...
Однако на сей раз Ли Цинчжи сдержал порыв.
Сгорать от смущения — одно, но он понимал: сейчас не время для признаний. Людвигу в этот час требовалось совсем иное — тихая, надёжная опора.
Сжав волю в кулак, даос решил приглушить бушевавшие в груди чувства.
«Я обязательно скажу ему... но позже», — решил даос, пряча алеющие щёки.
Он и не подозревал, что другое сердце, бившееся в том же трепетном такте, каждую секунду жаждало услышать эти ключевые слова — с такой же искренней, замирающей надеждой.
* * *
К вечеру Людвиг попросил Цинчжи отдохнуть, а сам отправился в покои Берилл, чтобы проведать сестру.
И хотя в замке Лио насчитывались десятки комнат, хозяин, похоже, даже не подумал приготовить для гостя отдельную спальню.
Едва Ли Цинчжи остался один, в памяти невольно всплыли прошлые смущающие мгновения, проведённые в этой спальне. Согнав румянец, даос тряхнул головой:
«Сейчас не время поддаваться робким мыслям, есть дела важнее».
Видя, в каком отчаянном положении находится Берилл, он ещё сильнее загорелся желанием изготовить снадобье для восстановления духовного корня, рецепт которого дала ему старшая соученица Цинлянь. Для этого не хватало лишь одного редкого ингредиента — Пера Огненного Феникса.
Покинув Эйрмонт, где магия подвергалась ограничениям, юноша решил попытать счастья и связаться с людьми в Саньцин.
Даос сотворил заклинание связи и замер в нетерпении. Внезапно мерцающее марево задрожало, и донёсся знакомый голос:
— Цинчжи?
Услышав далёкую речь старшей соученицы, юноша просиял:
— Старшая сестра Цинлянь!
Он не только надеялся расспросить её о Пере Огненного Феникса, но и искренне радовался этой встрече после долгой разлуки. В воздухе соткался призрак прозрачного занавеса, за которым явилось мягкое, строгое лицо Цинлянь. Увидав младшего соученика, она тепло улыбнулась:
— Цинчжи, милый...
Но не успела она закончить фразу, как улыбка сбежала с её губ, а лицо искривилось от ужаса:
— Цинчжи, берегись!
Ли Цинчжи мгновенно обернулся — и в нос ударил приторный, дурманящий аромат.
За его спиной беззвучно возникли две тёмные фигуры.
Не успел даос и глазом моргнуть, как сладостная удушливая волна захлестнула сознание. Острая, невыносимая слабость подкосила ноги, и свет в глазах потух.
«Беда...» — пронеслась последняя мысль перед тем, как он погрузился в небытие.
— Цинчжи! — донёсся из магического марева отчаянный крик Цинлянь, но она ничем не могла помочь.
Один из лазутчиков взмахнул рукой, разрушая заклятие связи манёвром силы, и подхватил обмякшее тело даоса.
Второй чародей сотворил заклятие пространственного разлома — тень на полу раскололась, открывая зев прохода.
— Скорее, пока не поднялся шум, — тихо бросил Ноа, прыгая в мерцающую щель с Ли Цинчжи на руках.
Джастус убрал пустой флакон из-под зелья усыпляющего яда. Плотные чёрные капюшоны и тканевые повязки защитили нападавших от дурмана, сработавшего безупречно.
Хотя причины, по которым Амелия отказалась участвовать в вылазке, оставались загадкой, приказ Эмона не допускал двояких толкований: их единственной целью был юный даос.
Из-за отсутствия Амелии и ранения Ирбина вся ответственность легла на плечи Ноа и Джастуса. Проникнуть в замок Лио казалось безумием — и сам герцог, и его старший сын славились своей опасной силой. Однако нападавшим удалось придумать идеальный план: дождаться, пока Ли Цинчжи останется один, усыпить его зельем Джастуса и мгновенно вытащить оттуда с помощью пространственной магии Ноа.
Неожиданная попытка даоса связаться с сородичами едва не испортила всё дело, но быстрый удар по заклинанию спас положение.
Оказавшись за пределами замка, похитители бросились прочь. Ноа, прижимая к себе бессознательного юношу, стремился как можно скорее уйти из опасной зоны.
Похитителям казалось, что вылазка увенчалась полным успехом, когда за их спинами бесшумно соткался силуэт. Золотые волосы развевались на ветру, а лицо исказила лютая ярость.
Словно ледяной клинок, ночную тишину рассек голос, полный нещадного гнева:
— Куда это вы собрались его уволочь?
В то же мгновение воздух вспыхнул. Вокруг юноши взвилась яростная, испепеляющая стена огня, которая с рёвом устремилась на врагов.
Ли Цинчжи, постепенно отходя от воздействия ядовитых паров, сквозь раскалывающую голову боль попытался приоткрыть веки.