Новость застала Ли Цинчжи врасплох. Осознав, что ему предстоит участвовать в предстоящем Турнире Магического Обмена, юноша растерялся: с одной стороны, он не понимал, почему именно ему выпала честь представлять факультет Растений, с другой — ощутил невольный трепет перед мыслью, что окажется на одной арене с Людвигом.
И ладно бы один Цинчжи — даже его одноклассники лишились дара речи. Постепенно сблизившись с юным даосом и зная о его ранге «два-А», они вовсе не сомневались в его силе. Однако традиции турнира соблюдались неукоснительно: первокурсников на арену не выпускали никогда.
В состязаниях, где сойдутся сильнейшие маги, отправлять в бой новичка без реального опыта сражений казалось неоправданным риском.
Поэтому, едва из уст учителя Эрнеста прозвучало имя Ли Цинчжи, весь класс дружно обернулся к черноволосому юноше. Сам же Цинчжи с немым изумлением уставился на зеленоволосого преподавателя, не в силах постичь мотивы такого выбора.
Совсем недавно они обсуждали турнир с Брюсом. Слушая, как тот с восторгом гадает, насколько грандиозным выйдет зрелище в этом году, Цинчжи разделял его уверенность: факультет Растений неизбежно выставит опытнейших магов третьего ранга. Брюс, вечно осведомлённый о городских сплетнях, даже перечислял вероятных кандидатов:
— Опытные старшекурсники спят и видят, как бы попасть на турнир! — с воодушевлением рассказывал он. — Ведь имя того, кто принесёт Эйрмонту победу, впишут в историю академии!
Потом, правда, Брюс вздохнул и досадно скривился:
— Из тех, кого я знаю, шансы есть у одного старшего третьего ранга. Правда, он больше по части зельеварения и систематизации фолиантов… У нас на факультете вообще мало магов третьего ранга, а уж четвёртого или пятого, как на других факультетах, и вовсе нет.
Брюс на мгновение замялся и сокрушённо добавил:
— Магия растений в реальном бою — штука не самая выигрышная. К тому же мы упор делаем на зельеварение, а не на боевые дисциплины. Будь всё иначе, наши старшие точно достигли бы четвёртого ранга!
Ли Цинчжи тогда не удержался от возражения:
— По-моему, стихия растений ничуть не уступает остальным. Да и создание снадобий — важнейшая часть постижения магии.
— Вот и я о том же! — горячо подхватил Брюс. — На днях болтал со студентом с факультета Огня, так этот индюк заявил, будто наши способности годятся только для ухода за клумбами! До сих пор зло берет. Надеюсь, наши старшекурсники утрут им нос и покажут, на что способен факультет Растений!
В пылу чувств Брюс даже повернулся к зеленоволосой девушке, тихо читавшей книгу за соседним столом:
— Амелия, скажи же!
Девушка от неожиданности вздрогнула. Встретив серьезные взгляды юношей, она ненадолго задумалась и твердо кивнула:
— Наш факультет не проиграет.
Цинчжи, уже успевший искренне полюбить свой факультет, искренне поддержал их:
— Верно! Будем болеть за наших старших изо всех сил!
И вот теперь юноша, планировавший вместе с друзьями кричать слова поддержки с трибун, сам оказался тем, кому доверили честь факультета.
Пока в аудитории царило замешательство, учитель Эрнест наконец решил прояснить ситуацию.
— Первоначально кандидатом от нашего факультета числился Дельчю, маг ранга три-А, — спокойно произнёс он. — Однако по состоянию здоровья он вынужден пропустить турнир и сейчас соблюдает постельный режим. Посовещавшись с коллегами, мы пришли к решению доверить это место Ли Цинчжи.
Зеленоволосый маг поднял взгляд на черноволосого юношу. В его глазах читались поддержка и уверенность. За прошедшие месяцы Эрнест, наблюдавший за каждым шагом юного даоса в освоении магии, давно перестал видеть в нем проблемного студента по обмену, доставлявшего одни хлопоты. Для него Цинчжи стал учеником, достойным полного доверия.
— Разумеется, причина не только в болезни Дельчю, — продолжал преподаватель. — Прежде в турнирах участвовали исключительно старшекурсники, а новичкам отводилась роль зрителей. Мы же полагаем, что пришло время дать дорогу молодым. Со временем это позволит свежей крови Эйрмонта глубже ощутить свою причастность к жизни академии.
Эрнест сделал паузу, и на обычно суровом лице пожилого мага промелькнула едва заметная теплая улыбка.
— К тому же я абсолютно уверен: Ли Цинчжи — выдающийся маг растений, которому под силу принять этот вызов. Вы согласны со мной?
Стоило учителю закончить, как сомнения в классе сменились сдержанным одобрением. Заручившись поддержкой Эрнеста, студенты дружно зааплодировали, подбадривая своего товарища.
Глядя на искренний порыв одноклассников, Ли Цинчжи почувствовал, как к горлу подкатил комок благодарности. Отказываться он не собирался.
Но вместе с тем на его плечи легло непривычно тяжёлое бремя ответственности. Друзья верили в него, и оттого осознание долга давило лишь сильнее.
Брюс с широкой улыбкой хлопнул его по плечу:
— Держись, Цинчжи! У тебя всё получится! Я буду орать на трибунах громче всех!
Любитель шумных компаний Мэттью тоже не упустил случая вставить слово:
— Я с тобой! Ха-ха, вот уж не думал, что отдуваться придётся тебе! У меня аж мандраж начался. Ты уж задай им жару, покажи, что наш факультет — не промах!
Даже Амелия сдержанно улыбнулась:
— Удачи тебе.
Аудитория гудела. Забыв об уроке, студенты наперебой давали советы и подшучивали над новоиспечённым участником. Ли Цинчжи, тронутый таким вниманием, лишь беспомощно качал головой:
— Я сделаю всё, что в моих силах.
Под прицелом множества сияющих надеждой глаз юноша смутился. В душе его бушевала буря: восторг мешался с нарастающей тревогой.
Ещё утром он был уверен, что турнир его не касается, и предвкушал, как будет следить за поединками с трибуны вместе с Брюсом и Амелией. А теперь обычный зритель неожиданно оказался в самом центре внимания.
Внезапно свалившаяся ответственность давила. Цинчжи не привык выступать от лица целого коллектива. Он всегда предпочитал следовать собственным порывам и отвечать только за свое духовное продвижение, никогда не задумываясь о том, что его успехи могут иметь значение для других.
«Я? Неужели правда я?»
В голове Цинчжи один за другим возникали тревожные вопросы:
«Справлюсь ли я? А если подведу всех?..»
И хотя юноша старался не показывать своего смятения, после занятий тревога и растерянность окончательно овладели им.
И почему-то в этот момент он подумал о Людвиге.
Вспомнив невозмутимый облик златовласого юноши, его вечную собранность и хладнокровие перед лицом любой опасности, Цинчжи поймал себя на мысли:
«Будь на моём месте Людвиг… он бы и глазом не моргнул».
И Цинчжи вынужден был признать справедливость этого вывода.
Он слишком хорошо знал силу и эмоциональную стойкость своего друга. Людвигу не привыкать представлять академию — тревога, терзавшая сейчас Цинчжи, была ему чужда.
Напротив, Главный ученик давно свыкся с грузом ответственности, пропорциональным его выдающимся способностям. Не успев окончить Эйрмонт, он уже стал для многих неприкосновенным идеалом, вызывавшим трепет, и одновременно — надёжной опорой в час беды.
«Людвиг… Людвиг…»
Стоило Цинчжи подумать о нем, как мысли хлынули неудержимым потоком, словно сломанный кран, который невозможно перекрыть.
И чем дольше он размышлял, тем сильнее тосковал по той радости и теплоте, что дарило их общение.
Проще говоря, он до боли хотел снова увидеть Людвига.
Но вслед за этим порывом пришли горькие воспоминания о невидимой стене, выросшей между ними.
Осознание того, что прежняя душевность утрачена, отозвалось тупой болью. Желание встретиться никуда не исчезло, но Цинчжи заставил себя подавить этот порыв, понимая его неуместность.
И все же мысли о Людвиге, занимавшие его последние дни, заставили юношу вновь вернуться к истокам их разлада и попытаться понять, где именно они оступились.
Раньше Цинчжи, рефлекторно отхиливаясь от всего, что касалось однополой любви, списал происшедшее на глупое, нелепое недоразумение.
Но теперь, заставив себя преодолеть краску смущения и взглянуть правде в глаза, он внезапно понял: всё гораздо сложнее.
Поначалу он недоумевал, с чего Людвиг решил, будто Цинчжи признавался ему в любви. И уж тем более не мог понять, почему тот ответил согласием на такое нелепое «признание».
Цинчжи, болезненно воспринимавший подобные темы, просто попытался сбежать, убедив себя, что произошедшее — лишь дикая ошибка, которую лучше поскорее забыть.
Однако сейчас, когда сердце отказывалось отсекать привязанность к Людвигу, прозрение озарило те детали, на которые он прежде закрывал глаза.
Ночью, лежа без сна в пустой комнате общежития, Цинчжи в который раз восстанавливал в памяти тот день, когда они пытались объясниться.
И постепенно слова Людвига, звучавшие тогда, обретали чёткий, недвусмысленный смысл. Юноша снова увидел перед собой златовласого мага — его спокойный, но исполненный непреклонной решимости взгляд, и вспомнил произнесённую без тени шутки фразу:
«Что касается твоих прошлых признаний… я всё тщательно обдумал и решил их принять».
Тогда эти слова вызвали лишь шок и жгучий стыд. Но теперь, отбросив привычное отрицание, Цинчжи переосмыслил их — и сердце его пропустило удар.
Мысль, прорезавшая тьму сомнений, оглушила его.
Туман рассеялся. Картина сложилась воедино, и на юношу обрушился шквал чувств, прежде скованных страхом.
В голове воцарился хаос, но каждая мысль, каждая эмоция так или иначе вращалась вокруг Людвига.
Строгое, обычно безучастное лицо златовласого юноши; его редкая, едва заметная улыбка, заставлявшая замирать сердце; колоссальная сила и неразрывно связанное с ней чувство долга; внешняя холодность, за которой скрывалась готовность заслонить собой от любой беды…
Первая комичная встреча; изысканные предупредительные письма; перепутанный шоколад в форме сердец и послания, которые, вопреки всему, лишь сблизили их; долгие часы занятий, где крепла их нерасторжимая связь; чуткость наставника и верность друга; защита в моменты опасности; лёгкость и счастье совместного танца на балу…
Эти воспоминания — яркие, живые, согревающие душу — хлынули неудержимым потоком. Их было много, но Цинчжи не казался этот груз чрезмерным — напротив, он дорожил каждым мгновением.
И теперь, сопоставив эти светлые воспоминания со словами Людвига, всегда неторопливый и доверчивый Цинчжи наконец осознал главное:
Людвиг сказал, что готов принять его признания.
Даже если эти признания были плодом недоразумения, о котором сам Цинчжи не подозревал… это означало одно: Людвиг действительно искренне полюбил его.
Мысль, прежде казавшаяся запретной, теперь вольно разрасталась в его пробуждённом сознании.
Вспоминая всё, что было между ними, Цинчжи будто сорвал пелену с глаз. До него наконец дошёл истинный смысл скромных, но глубоких проявлений чувств со стороны друга:
«Людвиг… полюбить меня? Такой недосягаемый, холодный Людвиг… полюбить меня?»
И хотя Цинчжи давно знал, что за ледяной внешностью скрывается благородное и тёплое сердце, это открытие заставило его смутиться до глубины души.
Пусть прозрение пришло с опозданием, сердце юноши забилось в бешеном, неровном ритме.
И вместе с этим в душе Цинчжи вспыхнуло недоумение:
«Но почему? За что он мог меня полюбить? Разве я сделал что-то особенное?.. Что именно ему во мне понравилось?»
Это стыдное, жгучее любопытство заставило юношу с головой укрыться одеялом — щеки горели огнём.
Ему хотелось спросить об этом напрямую при следующей встрече, но он тут же понял, что сгорит от смущения раньше, чем произнесёт хоть слово.
К тому же сейчас между ними легла пропасть, исключавшая подобные разговоры.
Смятение чувств довело Цинчжи до изнеможения. Помимо дикого волнения, сердце терзало непонятное желание докопаться до истины, и юноша не мог объяснить себе, отчего для него так важно понять мотивы Людвига.
Да и сама мысль: «Людвиг, возможно, любит меня» — заставляла кровь приливать к вискам, а пульс — зашкаливать.
Эмоции захлёстывали его, но в этом хаосе Цинчжи так и не смог отыскать причину собственного волнения. Время перевалило за полночь, а он лежал с широко открытыми глазами.
«Почему всё это происходит со мной?»
Ответ напрашивался сам собой, но разум Цинчжи снова зашел в тупик. Поняв чувства Людвига, он по-прежнему не мог разобраться в своих собственных.
Он заблудился в собственных переживаниях, не ведая, куда шагнуть дальше.
«На турнире мы наверняка увидимся… Может, удастся поговорить…» — подумал Цинчжи, погружаясь в сон.
Но как вести себя с Людвигом и о чём говорить, он совершенно не представлял.
«Людвиг… наверное, он уже презирает меня?»
В конце концов, измученный мыслями, черноволосый юноша поддался усталости и уснул.
И он даже не подозревал, что человек, занимавший все его помыслы, эти дни думал о нем в сто крат чаще.