Ши Юньтянь в играх не привык напрягать извилины, но дураком не был. Услышав сбивчивый шепот Лу Шуфаня и разглядев устройство цепей в клетке, он примерно понял, какая чертовщина тут творилась.
— Ты хочешь сказать...
Лу Шуфань опустил цепь. От его привычной улыбки не осталось и следа — пред лицом такой картины даже гениальный актер не удержал бы лица.
Он указал рукой вперед:
— За той дверью должен быть выход. Пошли, глянем, что за горой.
— Ладно, — Ши Юньтянь выложился по полной, подхватил тяжелый клинок и в два удара разнес дверную створку.
Тяжелая доска с грохотом рухнула, но солнечный свет в грот так и не проник.
Подняв головы, они увидели за выходом еще одну «гору».
Если, конечно, этот высокий холм из белоснежных человеческих костей вообще можно было назвать горой.
От вида такого количества останков Лу Шуфань нервно вздрогнул. Даже бесстрашный Ши Юньтянь не решился сразу сделать шаг вперед.
Осторожно действуя тяжелым клинком, он разгреб верхний слой костей, пробивая узкий проход вдоль скалы, и, пересиливая омерзение от мурашек по коже, пролез сквозь этот костяной завал.
— Че застыл, дебил? Давай за мной, ищи улики! — крикнул он, обернувшись к Лу Шуфаню.
Лу Шуфань судорожно сглотнул. Сначала он осматривал груду с ужасом, затем перекрестился, сложив руки в молитвенном жесте. Помянув всех богов и духов — от восточных до западных, — он сжался в комок и пополз через кости. Каждую секунду он был предельно собран, до смерти боясь задеть хоть одну косточку.
За костяной горой лежал совсем другой посёлок.
Зима подходила к концу, и крестьяне суетились на полях, заранее рыхля землю к приходу весны.
Заслышав шум, несколько пожилых жителей, работавших неподалеку от завала, настороженно обернулись. В их глазах читалось глубокое отвращение.
Лу Шуфань спешно принялся божиться и клясться, что они с товарищем не имеют к деревне Ганьгань никакого отношения.
Один из стариков подошел ближе, принюхался и внимательно разглядел их:
— От вас гнилью не несёт. Верю.
— А что, от жителей деревни Ганьгань шлейф вони тянется? — удивленно спросил Лу Шуфань.
— Еще бы! — с ненавистью выплюнул старик. — Разит от них за версту, дух такой, что с ног сшибает!
Ши Юньтянь с Лу Шуфанем переглянулись и тут же принялись расспрашивать о подробностях.
Селяне рассказали, что много лет назад деревня Ганьгань была прекрасным уголком у подножия гор и на берегу реки. Земли там славились плодородием, во дворах суетилась птица, а сами жители казались простыми и добродушными — соседи считали их деревню образцовой. Из окрестных сел каждый, кто искал своей дочери хорошую партию, мечтал выдать красавицу в Ганьгань.
Никто и помыслить не мог, чем это обернется. Молодые девушки, едва сыграв свадьбу, бесследно исчезали.
Скучающие по дочерям родители придерживались обычая навещать их, но у деревни их встречали местные деревенские отморозки и прогоняли прочь. А глубокой ночью до соседей с той стороны горы часто доносился женский горький плач.
— Бабы — народ плаксивый, чуть что — слезы в три ручья, вот мы поначалу внимания и не обращали, — вздохнул старик. — Пока в один день эта дверь не распахнулась...
Из двери выбросили скелет. Мясо с него было срезано дочиста.
Сперва крестьяне подумали, что это свиные или коровьи мослы, но подошли ближе и обомлели — кости-то человеческие! Причем женские. Среди них был местный лекарь, который по форме таза сразу определил: останки принадлежат молодой девушке.
А дальше... На второй день, на третий... Каждый божий день из той двери выкидывали по скелету.
С тех самых пор мужики из деревни Ганьгань бросили пахать землю, перестали разводить птицу, но каким-то чудом продолжали сыто выживать год за годом.
Постепенно от них начало разить невыносимым трупным смрадом. Жители окрестных деревень от этой вони за версту воротили носы и уже ни за какие коврижки не соглашались отдавать туда дочерей.
В конце концов холостяки из Ганьгань, которым больше никто не давал жен, стали каждый вечер поджидать у въезда в деревню. Сцапают прохожего чужака — и затягивают свою жуткую считалочку, требуя невест да золотые горы.
— Тьфу! — яростно плюнул старик. — Я бы свою дочь лучше вековухой оставил, чем этим извергам отдал! Изверги из Ганьгань — людоеды! Они жрут людей, причем жрут только баб!
Говорят, молодую жену сразу после первой брачной ночи связывали по рукам и ногам и заставляли рожать крепких парней.
Новорожденный мальчик просит еды, а в деревне — ни зернышка, ни кусочка мяса. Мужья заставляли младенцев пить материнское молоко, а когда оно кончалось — цедить кровь. Если же и кровь иссякала, дитя просто грызло плоть и кости собственной матери... Вот так, через этот дикий уродливый ужас, они и «продолжали род».
— Я слышал, у них там человечину принято называть свининой. Если в доме остаётся лишнее мясо, его под видом свинины раздают... — Старик осекся и с беспокойством глянул на собеседника: — Парень, ты чего белый как полотно? Плохо тебе?
Его слова застряли в горле у Лу Шуфаня. Схватившись за живот, тот рухнул на колени и принялся судорожно совать пальцы в рот, пытаясь подавить мучительные позывы рвоты.
Он вспомнил первый день в деревне Ганьгань. Староста поставил перед ними блюдо с жареными овощами, где темнели мелкие кусочки мяса.
Что тогда сказал этот старик?
«Перед Новым годом закололи свинью».
«Закололи свинью».
«Свинью...»
В желудке у Лу Шуфаня все перевернулось, его выворачивало наизнанку до желчи.
Ши Юньтянь, глядя на его реакцию, тоже вспомнил тот обед. Отворотив лицо, он зашелся в диком, раздирающем горло кашле и спазмах рвоты.
Оба полчаса простояли на коленях, опустошая желудки, пока едва не лишились сил. Лишь после этого, поддерживая друг друга, они подставили ноги, с трудом поднялись, поблагодарили местного жителя и побрели обратно в деревню — искать Су Цюна и Юй Цимяо.
— Я кое-что вспомнил, — заговорил Ши Юньтянь с мертвенно-бледным лицом. — В тот вечер Юй Цимяо даже не прикоснулся к еде.
С самого входа в подземелье Альянс сирот держался вместе, и лишь в тот ужин их действия разошлись.
— Вот оно что... — с глубоким раскаянием выдохнул Лу Шуфань. — А я ведь еще помню, как мы над ним ржали и обзывали святошей...
Они переглянулись.
Карма в чистом виде.
Вернувшись в пещеру, Лу Шуфань уже собрался выложить найденные зацепки, но, разглядев то, что происходило внутри, опешил и заорал во все горло:
— А-а-а! Ты еще кто такой?!
На него в упор смотрела красавица в алом платье, с изящно приподнятыми черными волосами. Изогнув бровь, она смерила его ледяным, привыкшим повелевать взглядом.
Вне всяких сомнений — Юй Цимяо.
— Т-ты... ты чего в женском?! — У Ши Юньтяня от удивления чуть глаза на лоб не полезли.
Юй Цимяо сгорал от стыда и предсказуемо хранил мрачное молчание.
Из-за его спины выплыл Су Цюн:
— Я одолжил этот наряд у Ли Тин. Бабушка Ли сказала, что платье сберегли ей для свадьбы.
— И зачем вы нарядили в него Юй Цимяо?!
— Мы собираемся переправиться через реку под вечер. На берегу висит табличка: «Мужчинам входить в реку воспрещается». Моя Мантия мимикрии может исказить восприятие окружающих, но само тело Юй Цимяо она не изменит.
Правило Реки Инь-Ян гласило предельно ясно: мужскому полу вход заказан.
В подземелье деревни Ганьгань изначально присутствовало несколько игроков-женщин — видимо, система специально подготовила их для выполнения скрытого квеста. Жаль, что они и до деревни дойти не успели: их до полусмерти напугали местные старые холостяки.
Если Юй Цимяо, будучи мужчиной, попытается переплыть реку силой, нарушив правила, на него гарантированно обрушится системная кара.
Именно поэтому Су Цюн придумал этот трюк: сперва переодеть его женщиной, а затем набросить сверху мантию.
Надо признать, Су Цюн, хоть и являлся всего лишь строчкой кода, обладал весьма нескверным чувством прекрасного.
Наряженный в женское Юй Цимяо выглядел ослепительной, яркой красоткой.
Жаль только, что собственная моделька Су Цюна была скроена настолько торопливо и скудно, что наряжать там было попросту нечего.
«Как же я завидую Эппл... У нее есть и трон, и мантийка, и огромное сверкающее кольцо с бриллиантом...»
— Брат, — Ши Юньтянь сочувственно похлопал Юй Цимяо по плечу, сказав с глубокой печалью: — Ступай со спокойной душой. Организация не забудет твоей жертвы.
Юй Цимяо холодно смахнул его руку и повернулся к Су Цюну:
— Этого точно хватит? А ты как же?
— Со мной всё в порядке, — Су Цюн осмотрел себя со всех сторон. — У меня даже тела толком нет, откуда взяться полу?
Его голосок звучал так мягко и беззащитно, что у любого сжалось бы сердце.
У Юй Цимяо вновь пробудился приступ отцовской нежности. Он сочувственно спросил:
— А в системном магазине можно обменять KPI на тело?
— Угу, — Су Цюн кивнул и развернул интерфейс магазина.
Чтобы приобрести полноценное тело, Су Цюну требовалось ровно пять миллионов очков KPI.
В игре «IF» зарегистрировалось ровно пять миллионов игроков-новичков. Это значит, что для получения тела ему нужно было вырезать абсолютно всех.
Если фармить очки на Шунь Во Чжэ Ине, тому придется умереть и воскреснуть около миллиона шестисот тысяч раз.
Впрочем, частая смерть этого бедолаги никого особо не волновала, но вот бинты Су Цюна от полутора миллионов взмахов точно стерлись бы в труху.
Шунь Во Чжэ Ин: «???»
Вы что, решили выжать одну овцу до костей?!
После долгого мертвого молчания Лу Шуфань сухо выдавил:
— На самом деле... Сахарная вата тоже выглядит довольно мило.
— Вот именно! Зачем тебе вообще тело, верно?
Су Цюн снова послушно поднял табличку: [Хочу.]
Троица синхронно отвела взгляды.
Малыш, на этот раз мы реально бессильны!
Прочистив горло, Лу Шуфань привычно перевел тему и пересказал все, что они узнали за горой.
Выслушав историю, Юй Цимяо содрогнулся от ужаса, но быстро погрузился в размышления:
— Может ли деревенская еда быть триггером опасных последствий?
— Думаю, правильный триггер — именно мясо, — возразил Су Цюн. — Вы, люди, не можете долго обходиться без еды, полностью голодать вы бы не смогли.
— Логично. Сегодня вечером и проверим.
— Как именно?
Су Цюн мгновенно предложил контрольный эксперимент:
— Юй Цимяо разделит оставшиеся монеты на три части. За ужином один из вас не станет есть вовсе, второй съест только пресную пайку, а третий попробует блюдо с мясом.
— Нет-нет-нет! — Лу Шуфань и Ши Юньтянь замахали руками, наотрез отказываясь прикасаться к мясу.
Юй Цимяо чудом избежал этой участи и, разумеется, тоже не горел желанием становиться подопытной крысой.
— Подумаешь, мясо, — холодный алгоритм искренне не понимал человеческих фобий, но спорить не стал: — Ладно, найду для группы с мясом кого-нибудь из сторонних игроков.
— Да-да, отличная идея!
— Су-Су, ты просто мой кумир!
* * *
Солнце клонилось к закату. Совершив скромную трапезу, никто из них так и не прикоснулся к овощам с мясными крошками.
Бабушка Ли искренне удивилась и даже подошла расспросить:
— Что же вы, милки, мясо совсем не едите? Неужто мало показалось, гнушаетесь?
Лу Шуфань замотал головой так, будто у него шея шарнирная:
— Что вы, бабушка! Мы строгие вегетарианцы, мяса ни-ни!
— Да-да! Если я съем хоть кусочек мяса, моя покойная матушка на небесах расплачется!
Бабушка Ли растрогалась до слез:
— Какая глубина сыновнего долга! Хорошие вы ребята, почтительные!
Кое-как усыпив ее бдительность, дождались первых сумерек. Под руководством Су Цюна троица приволокла бамбуковый плот старика-лодочника и помогла Юй Цимяо усесться на него.
Тот был облачен в алое платье, а сверху наброшена Мантия мимикрии Су Цюна. И впрямь — бурлящий поток реки даже не попытался сбросить его в воду.
Юй Цимяо взмахнул веслом, направляя плот к противоположному берегу. Речка, которая днем казалась шириной от силы в пару метров, в сумерках раздалась, превратившись в безбрежную гладь.
Он греб очень долго, пока плот постепенно не затянуло в алое море цветов.
Густые заросли пылали кроваво-красными узкими лепестками, напоминающими тонкие шелковые нити.
Манжусаге — цветы алые, зацветающие на берегах реки забвения, путь в обитель усопших.
Побеги казались нежными и гибкими, но стоило плоту войти в цветущие заросли, как Юй Цимяо ощутил мощную выталкивающую силу.
Одной рукой он крепче сжал весло, а второй ухватился за Су Цюна.
Су Цюн оставался совершенно спокоен — его мягкое ватное тельце дарило непередаваемое чувство безопасности.
— Тебе страшно? — тихо спросил Су Цюн. — Плыть еще долго. Если хочешь, мы еще можем повернуть назад.
Юй Цимяо качнул головой и сжал его сильнее.
В ушах зашелестели тихие шепоты, будто где-то рядом плакали женщины.
Один голос, второй, третий...
Тысячи и тысячи голосов слились воедино. Они нарастали, набирали силу, с такой яростью вонзаясь в уши, что у Юй Цимяо заломило барабанные перепонки.
«В восемнадцать лет я за тысячи ли приехала в ваш дом, доверив тебе всю свою жизнь...»
«Я носила под сердцем твоего ребенка, а ты клялся, что будешь беречь меня...»
«И вот твоя забота — запереть меня в клетке, смотреть, как я харкаю кровью и кричу до разрыва сердца...»
«Ты вырвал из моих рук родное дитя, сколько бы я ни молила на коленях...»
«Я долго-долго сидела во тьме, вырывая с корнем волосы и грызя собственные ногти...»
«А потом ты вернулся. Сказал, что заберешь меня домой, что заколешь свинью и накормишь сытным обедом...»
«Я была так рада! Я думала, ты наконец одумался и захотел жить по-человечески...»
«И что потом?! Ты поднял на меня мясницкий нож, отрезал от меня мясо кусок за куском и приговаривал, что у мертвой туши мясо станет несвежим...»
«Знаешь ли ты, как холоден снег за горой? Знаешь ли, каков ледяной омут на дне реки?!»
«Знаешь ли ты?!»
«ЗНАЕШЬ ЛИ ТЫ?!!»
Юй Цимяо с силой сжал грудь.
Он не прожил ни единой секунды из их кошмара, но от этих стенаний дыхание прерывалось, а сердце разрывалось от невыносимой боли.
У Су Цюна не было человеческих чувств — по идее, эти стенания не должны были тронуть его искусственный разум.
Но, слушая отчаянный плач погибших женщин, он всем своим существом откликнулся на их въевшуюся в кости скорбь.
«Наверное, с самого начала всё было ошибкой... Нам не следовало слепо верить в счастье...»
«Не слыша плача, раскатывающегося по горам... Не слыша стонов, несущихся со дна реки... Не слыша, как они шептали нам...»
Голоса внезапно оборвались.
Плот уткнулся в берег.
Су Цюн и Юй Цимяо одновременно подняли глаза. На том берегу возвышалась каменная стела.
На ней было высечено название:
[Река Инь-Ян]
А ниже темнели две строки эпитафии:
* «Сестренка, скорее поворачивай назад!»*
* «Не ступай за эту реку!»*