Цзянь Юй наклонился, поднял бумажного человечка и слегка сжал его в пальцах.
Знакомый потайной карман, знакомый узор магического круга — внутри нащупывалось что-то крохотное и твёрдое. Его собственная чешуйка.
— Это что такое?
На сцене было слишком шумно, да и тему для разговора вслух не выкрикнешь. Гу Цзинсюнь подался боком к Цзянь Юю, оперевшись предплечьем на подлокотник кресла, — вместе с ним придвинулся и лёгкий шлейф его парфюма, те самые древесные ноты, что раскрываются под конец.
Цзянь Юй раскрыл ладонь — бумажный человечек лежал на ней.
— Раньше не видел такого?
Фигурка была высотой сантиметров шесть-семь. Гу Цзинсюнь взял её и внимательно осмотрел, окончательно убедившись, что прежде ничего подобного не встречал.
— Вижу впервые.
Правда, однажды ему попадался бумажный человечек с нарисованной смешной рожицей.
Фигурка оказалась совсем тонкой, и, разглядывая её, Гу Цзинсюнь невольно провёл кончиками пальцев по ладони Цзянь Юя. У того тут же зачесалась ладонь, и он поспешно отдёрнул руку.
— Именно эта тварь сидела на тебе и вытягивала небесную удачу, а ты до сих пор ничего не замечал?
Похоже, магический круг, скрывавший бумажного человечка, работал безупречно — раз уж его не заметил даже Гу Цзинсюнь с его врождённой чувствительностью к духовному миру.
Гу Цзинсюнь покачал головой:
— Просто я ничего не почувствовал. Раньше, стоило Гу Ичэну подослать ко мне мелких бесов, я узнавал об этом сразу.
Небесная удача благоволила ему без меры, а тело, насквозь пронизанное чистой ян-энергией, было чутким к любой нечисти, что несла в себе злой умысел.
Цзянь Юй забрал фигурку обратно, вскрыл потайной карман и вытряхнул оттуда тонкую чешуйку.
— Человечком управляла моя чешуя. В ней нет тёмной энергии — вот ты и не почувствовал.
Пицю — благоприятный зверь, и его близость не могла вызвать у Гу Цзинсюня и тени настороженности.
Цзянь Юй смял фигурку в комок.
— Гу Цзинсюнь, почему ты вообще не выучил хоть какие-то приёмы для самозащиты?
Даже он, ничего не смысливший в мистических науках, видел, что задатки у Гу Цзинсюня выдающиеся, — и то, что тот так и не взялся за обучение, было вещью, которую Цзянь Юй понять никак не мог.
Ответа не последовало. Цзянь Юй удивлённо поднял голову — и увидел, что Гу Цзинсюнь неотрывно смотрит на чешуйку в его ладони, да так пристально, что становилось не по себе.
Чешуйка была не больше ногтя — округлая, тонкая, и даже в полумраке зала мягко поблёскивала. Правда, до настоящей гладкости ей было ещё далеко: край чуть желтел прозрачной каёмкой и жалко подворачивался.
Причина же, по которой Гу Цзинсюнь так пристально в неё вглядывался, крылась в другом: в тот день, растерев в пальцах порошок с того самого человечка со смешной рожицей, он ощутил точно такую же фактуру.
Под этим взглядом Цзянь Юй почувствовал себя неловко и пнул Гу Цзинсюня.
— Чего уставился?
Голоса обоих звучали совсем тихо, и под прикрытием музыки и мельтешащих огней сцены их можно было принять за парочку зрителей, обсуждающих номер. Увы, злодей Цзянь слишком уж активно жестикулировал, и кто-то всё же заметил их странное поведение.
В глаза Цзянь Юю вдруг ударил яркий свет: чей-то телефон, до этого снимавший сцену, качнулся вниз, и в кадр попали они оба.
Не убирая руки с подлокотника, Цзянь Юй развернулся и встретился взглядом со снимавшим.
В резком белом свете экрана его лицо словно подёрнулось холодным фарфоровым блеском.
Парень смутился, поспешно вскинул телефон повыше и вновь направил его на сцену.
Только тогда Цзянь Юй откинулся обратно на спинку кресла.
Гу Цзинсюнь, невозмутимый как обычно, дождался, пока тот вновь повернётся к нему, и указал на чешуйку в его ладони:
— Подаришь мне её?
Цзянь Юй опустил взгляд — чешуйка на ладони тускло поблёскивала.
Чешуя Пицю — вещь ценная, годная на многое, так что желание Гу Цзинсюня вовсе не удивляло.
Цзянь Юй сомкнул пальцы вокруг неё:
— Нет.
— Я не собираюсь ею пользоваться, — пояснил Гу Цзинсюнь. — Просто хочу любоваться.
Цзянь Юй не поверил ни на грош:
— Чего там любоваться, в чешуе самца?
Цзянь Юй был Пи — самцом.
У рода Пицю самцов зовут Пи, самок — Сю, а вместе весь этот род называют Пицю.
Себя Цзянь Юй считал взрослым, крепко сбитым белонефритовым Пи, а вовсе не хорошенькой изящной Сю. К тому же чешуйка отвалилась давно и успела потерять ту тонкую, нежную текстуру нефрита бараньего сала — у молодых Пицю чешуя вообще бывает чуть мягкой и вовсе не отличается красотой.
Цзянь Юй убрал чешуйку.
— Я вообще-то спросил, почему ты не выучишь приёмы самозащиты.
Гу Цзинсюнь с сожалением отвёл взгляд.
— Вообще-то учился. Но идеальных вещей на свете не бывает: наставник занимался со мной два года, а в итоге сказал, что научить меня не способен.
Он родился в семье, обладающей властью и положением, был обласкан небесной удачей, учился блестяще, а в делах управления схватывал всё на лету, — но, приобретая одно, в чём-то другом неизменно терял.
— Я не могу одновременно владеть мирскими деньгами и положением и быть по совместительству мастером мистических искусств. Придётся от чего-то одного отказаться. Сам я готов расстаться с деньгами и властью, а вот моя семья — нет.
Было и то, от чего не мог отказаться сам Гу Цзинсюнь: ненависть в нём кипела такая сильная, что даже во время занятий он не мог унять сердце и погрузиться в покой.
Поразмыслив, Цзянь Юй признал: логика в этом действительно была.
К тому же, обрети Гу Цзинсюнь безмятежное сердце без единой страсти, — не превратилась бы вся эта история в банальную повесть про охотника на нечисть, прокачивающего уровни?
— Гу Цзинсюнь, — сказал Цзянь Юй, — ради нас обоих найди время и вытащи куда-нибудь Гу Ичэна. Мне нужно с ним поговорить.
Гу Цзинсюнь как раз собирался спросить, о чём будет разговор, но услышал:
— Только назначь встречу там, где нет камер, нет прохожих, и вообще попросторнее.
— И как же ты собираешься с ним разговаривать? — уточнил Гу Цзинсюнь.
— На языке тела.
Гу Цзинсюнь промолчал.
— Сперва я «побеседую» с его зеркалом, а после потолкуем о жизни.
У Гу Цзинсюня заломило виски.
Он наконец в полной мере осознал: Цзянь Юй — Пицю, а не человек. Впрочем, метод грубой силы и правда мог сработать — сам он столько лет ходил вокруг да около и так ни к чему и не пришёл.
Цзянь Юй занёс было ногу, но, заметив, как впереди мигнул свет чужого телефона, придержал ступню, уже почти опустившуюся на ботинок Гу Цзинсюня, и лишь легонько задел ножку его кресла.
— Так договоришься или нет?
— Договорюсь. Обязательно устрою вам встречу.
Получив нужный ответ, Цзянь Юй поднял стакан с молочным чаем и отпил глоток.
Некогда тёплый чай успел остыть до комнатной температуры; густой молочный аромат разлился на языке, а тот призрачный привкус крови, что всё ещё стоял в горле, наконец исчез без следа. Только теперь Цзянь Юй смог со спокойной душой наблюдать за тем, что происходило на сцене.
На сцене разыгрывали сяншэн — два студента-любителя сыпали шутками на диалекте, один подыгрывал, другой острил, и смешные моменты сыпались один за другим.
Цзянь Юй, зажав трубочку губами, весь ушёл в представление, когда услышал вопрос Гу Цзинсюня:
— А бумажные человечки умеют драться? Могут отобрать что-то у других таких же?
— Могут, если хозяин, что ими управляет, отдаст такой приказ, — бросил Цзянь Юй, не отрываясь от сцены.
— А-а, — протянул Гу Цзинсюнь и тут же спросил: — Ты любишь цветы?
— Я... — Цзянь Юй почувствовал неладное, проглотил уже готовый ответ и вместо этого огрызнулся: — Слишком много вопросов. Иди сам ищи ответы в детской энциклопедии.
Гу Цзинсюнь усмехнулся:
— Беда в том, что ответ на этот вопрос знаешь только ты.
Цзянь Юй смерил его взглядом:
— Запомни как следует: ты для меня всего лишь инструмент для встречи с Гу Ичэном. А у инструмента одна ценность — быть использованным. Ещё слово — и я наступлю тебе на ботинок.
На Гу Цзинсюне сегодня красовались новые кроссовки.
Большинство парней легко пробить угрозой в адрес обуви, клавиатуры ноутбука или дрона.
Гу Цзинсюнь не был исключением: главный герой поджал под кресло обе ноги и умолк.
* * *
Пятница
Отучившиеся неделю студенты Z-Политеха наконец вырвались на выходные: едва прозвенел звонок с последней пары, толпа хлынула за ворота кампуса. Даже те, кто жил в общежитии, отпросившись у старосты, потащили чемоданы домой.
Гу Ичэн стоял у ворот. Вскоре подле него притормозил чёрный «Бентли Мулсан».
Роскошный автомобиль тут же привлёк взгляды прохожих, и Гу Ичэн, будто смутившись, поспешно юркнул внутрь:
— Дядя Чжан, в следующий раз подождите меня на парковке за территорией.
Водитель усмехнулся:
— Ты ещё не совсем оправился, так что пусть уж лучше я подожду у ворот — тебе меньше идти.
Гу Ичэн смущённо улыбнулся:
— Спасибо за хлопоты, дядя Чжан.
Чувства водителя к этому незаконнорождённому сыну были сложными. С одной стороны, Гу Ичэн приходился Гу Цзинсюню сводным младшим братом по отцу — и при этом младше был всего на два месяца. С другой стороны, характер у парня был приятный, да и во всём остальном он не подкачал: не будь рядом ещё более безупречного Гу Цзинсюня, вряд ли нашёлся бы хоть кто-то, способный невзлюбить Гу Ичэна.
Водитель мысленно вздохнул и, развернув машину, влился в поток.
Дожидаясь зелёного на светофоре, Гу Ичэн спросил:
— Дядя Чжан, а старший брат сегодня не едет домой?
— Молодой господин сам сел за руль, — ответил водитель.
Пальцы Гу Ичэна сжались в кулак.
Сам он до сих пор был точно ребёнок, не способный обойтись без взрослых, тогда как Гу Цзинсюнь давно уже приходил и уходил, когда вздумается. Он ведь тоже поступил в Z-Политех, он ведь младше всего на несколько месяцев — а старик всё твердил, что тот ещё мал, и не подпускал его к делам компании.
Обычное пристрастное отношение, только и всего.
Гу Ичэн откинулся на дверцу и молчал, пока «Мулсан» не въехал в Залив Цзиньхун, — только тогда он взял себя в руки и вновь принял вид жизнерадостного, солнечного парня. Выходя из машины, Гу Ичэн нарочно бросил взгляд на гараж: чёрный внедорожник Гу Цзинсюня уже стоял внутри.
Он ускорил шаг и вошёл в холл.
Гу Цзинсюнь сидел рядом со стариком, неторопливо очищая апельсин. Заметив, что брат вошёл, он с улыбкой пригласил его сесть.
Гу Ичэн глубоко вдохнул и опустился рядом со стариком.
Гу Цзинсюнь, провозившийся с апельсином изрядное время, разрезал его пополам и разложил половинки перед стариком и Гу Ичэном:
— Угощайтесь. В этот раз апельсины на удивление сладкие.
Старик Гу проворчал:
— Так долго чистил — и сам не съешь? Ичэну, если захочет, пусть сам чистит.
Гу Ичэн торопливо начал:
— Вечно заставляю стар...
Гу Цзинсюнь вытащил влажную салфетку и принялся вытирать руки — резкий шорох оборвал фразу брата на полуслове.
Пальцы у него были длинные, с изящными суставами; сладковатый апельсиновый сок расплывался пятном на салфетке. Гу Цзинсюнь усмехнулся:
— Ичэн ещё маленький.
Старик Гу вздохнул:
— Ну да, маленький, оттого и беспокойно за него.
Руки Гу Ичэна вновь стиснулись в кулаки.
Как обычно поддев брата, Гу Цзинсюнь повернулся к старику:
— Дедушка, мы с Линь Ду позвали кое-кого из друзей — хотим после ужина выбраться куда-нибудь вместе, заодно и отношения подправить.
У Гу Ичэна екнуло сердце. Гу Цзинсюнь был не чета ему, живущему исключительно под покровительством отца, — семья его матери тоже пользовалась немалым весом в городе. А значит, те, кого Гу Цзинсюнь приглашал лично, обычно были людьми не последними.
Старик кивнул:
— Правильно, в университете тоже нужно поддерживать связь со старыми друзьями и одноклассниками. Только допоздна не засиживайтесь и не ввязывайтесь ни во что сомнительное.
— Пойдём в новый стрелковый клуб на юге города, — сказал Гу Цзинсюнь. — Поболтаем, заодно и разомнёмся.
Гу Ичэн вдруг встрял:
— Старший брат, я тоже пойду. Кстати, я как раз записался в университете в стрелковый кружок — заодно и потренируюсь.
Гу Цзинсюнь поджал губы и не спешил с ответом. Лишь когда старик недоумённо покосился на него, он уступил:
— Хорошо.
После ужина Гу Цзинсюнь сел за руль и увёз Гу Ичэна из Залива Цзиньхун.
Внедорожник забирался всё дальше, в места всё более безлюдные, и у Гу Ичэна шевельнулось недоброе предчувствие. Но стоило коснуться медного зеркальца на груди, как тревога отступила: Гу Цзинсюнь вряд ли решится тронуть его — тот случай, когда среди ночи он потерял слишком много крови и лишь под утро попал в больницу, где провалялся больше месяца, вряд ли захочется пережить заново.
Машина остановилась у клуба. Гу Цзинсюнь вышел, дождался, пока Гу Ичэн выберется наружу, тут же заблокировал двери и, не дожидаясь его, зашагал прямиком внутрь.
Гу Ичэн решил, что своей просьбой нарушил чьи-то планы и разозлил брата. Он поспешил следом, уголки губ невольно поползли вверх.
Внутреннее убранство клуба поражало роскошью, а звукоизоляция была настолько хороша, что, проходя мимо комнат, Гу Ичэн лишь изредка улавливал обрывки звуков.
Гу Цзинсюнь вошёл в один из залов.
Гу Ичэн поспешил за ним, но внутри его не встретила ожидаемая компания друзей — только один человек, сидевший на высоком табурете, упираясь в пол длинными ногами, и, склонив голову, листавший что-то в телефоне. Шея у него была тонкой, плечи — узкими.
Заслышав звук открывшейся двери, тот поднял голову — на макушке виднелась серо-зелёная прядь, — и, чуть вздёрнув подбородок в сторону Гу Ичэна, произнёс:
— Гу Ичэн.