Цзянь Юй отчётливо слышал каждое слово, но смысл сказанного доходил до него с трудом.
Гу Цзинсюнь знал сюжет. Точно так же, как и он сам.
В голове Цзянь Юя царил полный хаос. Сделав пару шагов назад, он растерянно переспросил:
— Те слова в храме Облачного Оленя... Ты тогда имел в виду...
— Я говорил это, прекрасно понимая, что я лишь персонаж в книге, — спокойно признался Гу Цзинсюнь.
Взгляд Цзянь Юя остекленел:
— Ты знаешь, кто я?
Впрочем, выдохнув этот вопрос, он тут же сам всё понял.
Гу Цзинсюнь когда-то утверждал, будто Сюаньчэн-цзы вычислил, что Цзянь Юй — предначертанное ему судьбой испытание. Теперь становилось ясно: даос тут вообще ни при чём. Как ни крути, Цзянь Юй был древним священным зверем пицю, и духовному подвижнику вроде Сюаньчэн-цзы ни за что не удалось бы прочитать его судьбу. Даос мог просчитать лишь самого Гу Цзинсюня. А учитывая колоссальную небесную удачу последнего и его тесную связь с даосом, тот при всем желании не смог бы разглядеть, кто именно станет его главным бедствием.
— Разумеется, — мягко ответил Гу Цзинсюнь. — Ты мой пицю.
Лицо Цзянь Юя окончательно вытянулось от изумления:
— Ты... я тебе нравлюсь?!
Не веря своим ушам, он сделал ещё шаг назад и едва не оступился на самом краю каменной ступени:
— С чего вдруг я тебе понравился?!
Гу Цзинсюнь тихо вздохнул. Его длинные ресницы опустились, а в чертах лица проскользнула едва уловимая печаль:
— Понимаю. Это лишь глупые мечты. Я тебя недостоин.
— Ничего подобного! — Цзянь Юй мгновенно взъерошился, точно задетый за живое кот.
Но Гу Цзинсюнь и не думал успокаиваться:
— Значит, я тебе противен? И то, что ты мне нравишься, вызывает у тебя только отвращение?
— Да нет же! — Цзянь Юй окончательно попался на эту уловку и сбился с мысли.
Он искренне не мог уразуметь:
— Да с чего ты вообще в меня влюбился?
— А почему ты не должен мне нравиться?
Гу Цзинсюню стало немного смешно, хоть в его взгляде и читалась беспомощность. На самом деле реакция Цзянь Юя оказалась куда мягче того отвращения, которого он опасался. И всё же в глубине души жила надежда на хоть какой-то взаимный отклик.
Подавив грусть, Гу Цзинсюнь тихо произнёс:
— Ты такой сильный, такой красивый, такой заботливый и внимательный. Как я мог в тебя не влюбиться?
Цзянь Юй, с одной стороны, счёл, что главный герой Гу абсолютно прав — всё так и есть, — но с другой... от этих слов становилось как-то не по себе.
Он отвернулся и неосознанно бросил взгляд на стоящий рядом надгробный камень.
С фотографии на граните в тишине мокрого снега и дождя кротко улыбалась бабушка Ду.
Гу Цзинсюнь понимал: он раскрыл карты слишком рано. Но раз уж тайное стало явным, упускать шанс нельзя:
— Разреши мне ухаживать за тобой?
Цзянь Юй замер в нерешительности, засунув руки глубоко в карманы. В кулаке он мёртвой хваткой сжимал Ли Вэня. Даос только и ждал момента, пока юноши увлекутся разговором, чтобы дать дёру, но Цзянь Юй и не думал ослаблять хватку.
Гу Цзинсюнь чуть заметно улыбнулся:
— Позволь мне попробовать.
Цзянь Юй молчал.
— Мне кажется, я не самый худший вариант, — продолжал убеждать его Гу Цзинсюнь. — Подумай обо мне.
Цзянь Юй снова ничего не ответил. На его лице опять отобразилось полное замешательство. Помявшись пару секунд, он всё же выдавил:
— Нет. Нельзя.
Чтобы Гу Цзинсюнь за ним ухаживал? Цзянь Юю даже от одной мысли об этом становилось странно.
Ресницы Гу Цзинсюня дрогнули, но он тут же снова мягко улыбнулся:
— Ты мне нравишься, Цзянь Юй. Я люблю тебя. И именно поэтому прошу: дай мне шанс за тобой поухаживать.
Язык у Гу Цзинсюня был подвешен идеально: он умел преподнести самую наглую льстивую ложь так, что она звучала словно чистая правда, а холодное равнодушие разыграть как вынужденную меру. Но сейчас он отбросил все уловки и красноречивые формулировки, оставив лишь простые слова: «Ты мне нравишься».
Искренне, предельно откровенно, без единого трюка.
Цзянь Юй отвёл взгляд. Он вдруг понял, что не способен ему отказать. Если подумать, он вообще редко в чём-то отказывал Гу Цзинсюню. А тот, слыша молчание, всё продолжал твердить: «Ты мне нравишься», «Можно я буду ухаживать за тобой?», окончательно сбив его с толку.
— Будто я могу тебе что-то запретить! — огрызнулся Цзянь Юй.
Пока они разговаривали, веки Цзянь Яньчэна задрожали, и старик медленно открыл глаза.
Опираясь о ствол дерева, он с трудом поднялся и растерянно огляделся по сторонам:
— Как я здесь оказался?.. Цзянь Юй?
Подавшись вперёд, старик сделал пару неверных шагов и с надеждой уставился на юношу:
— Ты вернулся?
«Неужели у семьи Цзянь ещё есть шанс заключить с ним духовный договор?» Старик не понимал, как очутился на кладбище, но сейчас это не имело значения. Главное — Цзянь Юй. Оказавшемуся в бедственном положении клану как воздух требовалось покровительство священного зверя.
Ощутив на себе исполненный страстной надежды взгляд Цзянь Яньчэна, Цзянь Юй сжал кулаки в карманах.
Он стоял у надгробия бабушки Ду, а напротив находился фальшивый, лицемерный «дедушка». Похоже, проливной дождь пробрал его до костей — вокруг сделалось так холодно. Цзянь Юй отвёл взгляд от Цзянь Яньчэна и тихо проговорил:
— Спускайтесь с горы. Уже поздно, ваша родня, верно, с ног сбилась в поисках.
Пришедший в себя Цзянь Яньчэн знал характер Цзянь Юя куда лучше, чем когда находился под чужим контролем. Заметив явное отторжение, старик мгновенно сменил тактику, изобразив отцовскую заботу:
— Посмотри на себя, ты же весь промок! Идём с дедушкой домой, переоденешься в сухое. Твоя комната и вещи — всё лежит на своих местах. Поужинаем, отдохнёшь с дороги, а все дела обсудим завтра утром.
Цзянь Юй лишь опустил голову, глядя на гранитную плиту.
Воздействие заклятья Ли Вэня спало, а внезапное признание Гу Цзинсюня окончательно выбило Цзянь Юя из колеи. Сейчас он походил на промокшего до нитки котёнка — понурого, лишившегося всякого задора.
Вдруг на его плечи легла тяжёлая, тёплая, отрезающая холод ткань. Юноша опешил, но лишь плотнее сжал губы и ничего не сказал.
Гу Цзинсюнь чуть заметно улыбнулся:
— Не беспокойтесь, старейшина. Мы с Цзянь Юем сразу же переоденемся, как только вернёмся. Уже поздно, позвольте нам проводить вас к подножию горы.
Цзянь Яньчэн перевёл взгляд на Цзянь Юя. Своенравный, вспыльчивый пицю почему-то не стал возражать, хотя Гу Цзинсюнь бесцеремонно взял инициативу в свои руки и ответил за него.
Старик не слышал их предыдущего разговора, но нутром чувствовал: между этими двумя установилась странная, слишком близкая связь. К тому же, если Цзянь Юй решит заключить с кем-то духовный договор, семья Гу выглядит куда привлекательнее обедневшего клана Цзянь.
Цзянь Яньчэн выдавил из себя мягкую улыбку, обращаясь исключительно к внуку:
— В канун Нового года полагается собираться всей семьёй за праздничным столом. Не дело встречать такой праздник в одиночестве.
Он намеренно заговорил об этом у могилы Ду Юйвэнь, надеясь пробудить в Цзянь Юе прежнюю привязанность к дому.
Цзянь Юй одарил его вялым, равнодушным взглядом.
Улыбка в глазах Гу Цзинсюня угасла:
— Он будет встречать Новый год не один.
Лицо Цзянь Яньчэна мгновенно потемнело. Что имел в виду Гу Цзинсюнь? Приглашает Цзянь Юя к себе в дом? В качестве кого?!
Первой же мыслью старика был духовный договор.
Неужели семья Гу уже успела связать себя узами с мифическим зверем? Но как?! Прошло ведь всего пару месяцев!
Цзянь Юй флегматично вставил:
— Ну да. Я один пицю — вот и буду праздновать один.
Гу Цзинсюнь запнулся и безнадёжно вздохнул, бросив взгляд на своего спутника, совершенно непроизвольно подставившего его перед стариком. Впрочем, тут же сдержанно продолжил:
— В почтенном возрасте вполне естественно предаваться воспоминаниям о былом. Однако даже ушедшие в иной мир предки наверняка желают, чтобы их потомки жили дальше своей жизнью, а не оставались пленниками чужих манипуляций.
Гу Цзинсюнь мягко подтолкнул Цзянь Юя в спину, заставляя сделать шаг к спуску, и ровным тоном добавил:
— Если старейшине требуется время, чтобы помянуть усопших, не будем ему мешать. Оставим его наедине с его чувствами.
Как только они уйдут, спектакль с фальшивой скорбью Цзянь Яньчэна всё равно закончится. Бабушка Ду была добрым, исполненным добродетели человеком, и её душа наверняка уже давно отправилась в перерождение. Ей незачем смотреть с небес на эти низменные интриги вокруг её имени.
Оставив кладбище позади, Цзянь Юй и Гу Цзинсюнь сели в машину. Небо всё так же сеяло мелкую водяную пыль.
В кулаке у Цзянь Юя всё ещё бился Ли Вэнь, не оставляя попыток вырваться. Нащупав в кармане первую попавшуюся безделушку, юноша влил в неё духовную силу и запечатал даоса внутри.
Гу Цзинсюнь молча наблюдал за каждым его движением.
За окнами автомобиля на старой подъездной дороге не горел ни один фонарь. Лишь в темных лужах на асфальте дрожали бледные отблески света, падавшие на их фигуры.
— Поедем ко мне на Новый год, — тихо предложил Гу Цзинсюнь.
Цзянь Юй обомлел.
Он-то уже настроился вернуться к себе в комплекс Вэньхуаюань, а тут такое предложение.
— К тебе? — с недоумением переспросил он. — Я ведь даже не знаком с твоими родными. Ты предлагаешь мне встречать праздник в твоём семейном кругу?
«Главный герой Гу в праздник решил напроситься на нагоняй от собственного деда?»
— Моя старшая сестра тоже будет там, — невозмутимо пояснил Гу Цзинсюнь. — Если ты согласишься оказать нам честь, все будут только рады. Впрочем, если не хочешь — я могу поехать с тобой в Вэньхуаюань.
Цзянь Юй хрустнул пальцами.
Они ведь даже не встречаются! С какого перепугу им праздновать вместе? И что Гу Цзинсюнь скажет старейшине семьи Гу, если тот спросит, кто это? Совершит каминг-аут прямо за праздничным столом?
— Ты — первый человек, которого я полюбил, — тихо сказал Гу Цзинсюнь, глядя ему прямо в глаза. — Я ещё не знаю, как правильно проявлять заботу. Но в такой особенный день мне просто хочется быть рядом с тобой.
Цзянь Юй вспомнил тихую, пустую двухкомнатную квартиру в Вэньхуаюане, затем перевёл взгляд на тёплый пуховик Гу Цзинсюня и спустя пару мгновений нехотя пробормотал:
— Раз уж я тебе так сильно нравлюсь...
Он согласился.
Уголки губ Гу Цзинсюня тронула улыбка, но прежде чем он успел хоть что-то сказать, в полумраке салона вспыхнул мягкий белый свет. В то же мгновение сидевший на пассажирском кресле взрослый мужчина исчез, а на его месте возник маленький зверёк пицю.
Потоптавшись лапками по кожаному сиденью, крошечный пицю поднял мордочку:
— Теперь можешь спокойно засунуть меня в карман. Только осторожно, чтобы никто не заметил.