Цзянь Юй забился поглубже в карман куртки Гу Цзинсюня. В своей истинной форме маленького Пицю он стал величиной с изящную резную безделушку — легко помещался на ладони и мог без труда устроиться в глубоком кармане.
Посидев там пару минут, он вдруг осознал неловкую вещь: Цзинсюнь всё ещё за рулём. И к чему была такая поспешность? Выглядит так, будто он с нетерпением рвётся к нему домой.
Цзянь Юй задрал голову, уставившись на светлое пятно вылаза. Выберешься наружу — придётся остаться с Цзинсюнем один на один. Вспомнив признание на кладбище, Пицю тихо вздохнул и уселся поудобнее. Нет уж, в кармане как-то надёжнее.
От подкладки веяло едва уловимым ароматом — не обычным лёгким парфюмом Цзинсюня, а чем-то неожиданно сладковатым.
Впрочем, внутри было сыровато.
Цзянь Юй попятился, перебирая лапами. Пуховик Цзинсюня успел промокнуть: мокрый снег таял от ресторанного и автомобильного тепла, превращаясь в воду. Тот больше часа прождал его на кладбище — немудрено, что одежда промокла насквозь. И хотя в салоне работал кондиционер, липкая сырость явно не добавляла уюта.
Поджав лапы под себя, Цзянь Юй пустил по телу духовную силу. Полы куртки тут же сухо зашуршали, напитавшись ласковым теплом.
Гу Цзинсюнь почувствовал, как продрогшая куртка мгновенно согрелась, а следом приятное тепло разошлось по всему телу.
На светофоре он опустил взгляд на правый карман. Там топорщился мягкий бугорок — маленький Пицю свернулся калачиком, пыша жаром, точно крошечная печка.
За окном снег окончательно сменился холодным ливнем, дробно стучавшим по стёклам.
Гу Цзинсюнь выбивал лёгкий ритм пальцами по рулю под шум дождя. Хотя появление даоса Ли Вэня принесло лишь новые загадки, на душе у него впервые за долгое время установился странный покой.
Знание о том, что он лишь персонаж книги, оставалось его самой сокровенной тайной. Он не делился этим ни с кем — слишком уж дико звучало. Все вокруг любили, страдали, радовались столь искренне, что Цзинсюнь и сам порой сомневался, не плод ли это его воспалённого разума.
Ночное шоссе от кладбища до элитного посёлка Залив Цзиньхун пустовало, лишь его машина рассекала тьму.
По дороге Цзинсюнь ответил на три или четыре звонка — домашние оборвали весь телефон, беспокоясь за него. Отчитавшись перед дедушкой и заверив, что с ним всё в порядке, он прибавил газу.
* * *
В Залив Цзиньхун он въехал уже в десятом часу.
В гостиной особняка семьи Гу горел яркий свет — собравшееся в полном составе семейство напоминало трибунал. Увидев эту картину, Цзинсюнь на секунду запнулся на пороге.
Старейшина Гу Наньчжун, не спускавший глаз с двери, тут же поднялся навстречу, сграбастал внука за руку и сердито заворчал:
— Где тебя черти носили?! Совсем страх потерял! Уходит, ничего не сказав! Мы тут места себе не находим, обзвонились уже!
Цзинсюнь смиренно позволил деду отвесить ему пару ощутимых хлопков по ладони:
— Торопился, думал, быстро с делами разберусь. Вот и затянулось.
Сестра, Янь И, подошла помочь ему снять куртку. Нащупав абсолютно сухую ткань, она облегчённо вздохнула — слава богу, под дождь не попал:
— Погода дрянь, холод, ливень, видимость нулевая, а тебя на прогулки потянуло.
Она была старше Цзинсюня на восемь лет и относилась к младшему брату скорее как к сыну.
Цзинсюнь, однако, не позволил ей забрать куртку. Маленький своенравный зверь в кармане за весь путь не издал ни звука — наверняка уснул. Проснётся от чужих рук, не поймёт, где находится, и ещё рассердится.
— Я сам, сестрёнка.
Янь И подхватила на руки маленького Сюй Сюаня:
— И куда тебя носило?
— Выручал однокурсника, тут неподалёку, за воротами посёлка. Думал, полчаса — и вернусь, — аккуратно сняв куртку, Цзинсюнь перекинул её через руку.
— Опять Сюэ Личэн влип? — нахмурился старейшина Гу. — Точно он, больше некому. Неугомонный мальчишка.
Гу Цзинсюнь лишь туманно улыбнулся:
— По дороге кое-что произошло.
Зная, что внук попусту словами не бросается, старик не стал допытываться:
— В такие праздники надо предупреждать. Тебя все ждут.
— Хорошо, дедушка, я запомню. Пойду занесу куртку наверх.
* * *
Вернувшись к себе, Цзинсюнь отогнул край кармана. Сяо Юй действительно спал. Крошечный Пицю размером с ладонь сладко посапывал, укутавшись в подкладку, его животик мерно поднимался и опускался.
Будить малыша Цзинсюнь не стал. Он осторожно уложил куртку на кровать, налил молока, поставил чашку на подставку с подогревом, чиркнул пару строк на стикере и приклеил его к изголовью. После чего тихо выскользнул из комнаты.
У семьи Гу существовала традиция встречать Новый год в полном составе. Нравилось это кому-то или нет, но пока дедушка был жив, все обязаны были сидеть в гостиной до полуночи и смотреть праздничный концерт.
* * *
Цзянь Юй проснулся часом позже. Выбравшись из кармана, он с минуту сидел с глупым видом на кровати, затем поднялся, прошёлся по чёрному покрывалу и заметил на изголовье записку с подписью «Гу Цзинсюнь». Только тут до него окончательно дошло, где он находится.
На стикере ровным почерком было написано:
«Сегодня мы дежурим до полуночи, я внизу. Ко мне никто не зайдёт. Пижама на правой полке в шкафу, в ванной свежие умывальные принадлежности. На столе тёплое молоко».
Прочитав послание, Цзянь Юй соскочил на пол, разыскал в шкафу сухую одежду и шмыгнул в ванную, пока хозяин комнаты не вернулся.
Выйдя из ванной, Цзянь Юй уселся на ковёр и извлёк фрагмент души Ли Вэня.
Называть это «душой» было бы преувеличением — лишь крошечный осколок чужого духа, способный подселяться к обычному человеку и подчинять его волю. Поскольку душонка была ничтожной и не принадлежала мертвецу, а просто цеплялась за живую ауру, заметить подмену оказывалось почти невозможно. Потому-то Цзянь Юй и проглядел странности в поведении Цзянь Яньчэна.
Цзянь Юй слегка встряхнул сияющий сгусток:
— Кто ты вообще такой?
Ли Вэнь лишь издевательски усмехнулся:
— Я же сказал. Я — сюжет. Я — сама судьба.
— Какая-то каша у тебя в голове, — Цзянь Юй небрежно цапнул со стола тяжёлый стакан для карандашей, напитав его духовной силой, и прижал им дух к столешнице. — На кладбище ты орал, что вырвался из рамок сюжета. Так из кого ты вырвался, из самого себя?
Распластанный на полированном дереве Ли Вэнь даже исказился от боли, но вздёрнул подбородок, вперив в Цзянь Юя исполненный ненависти взгляд.
— Не хочешь говорить? — Цзянь Юй пожал плечами. — Что ж, подвешу тебя над огнём на всю ночь. Это ведь просто огрызок твоей души, от его уничтожения ты не умрёшь.
Ли Вэнь издал сухой, злой смешок.
Цзянь Юй подпёр щеку кулаком, задумчиво разглядывая пленника. Как и следовало ожидать, орешек попался крепкий.
— И не пытайся применить технику обыска души, — прошипел Ли Вэнь. — Эта дрянь не выдержит, развалится. Ничего ты из меня не вытянешь.
Он был прав: обыск души требовал цельного духовного тела, а этот огрызок рассыплется в прах при первой же попытке, не оставив ни крупицы информации.
— Тут ты прав, — кивнул Цзянь Юй.
Ли Вэнь злорадно искривил губы, хищно приподнимая уголки глаз:
— Ничего у тебя не выйдет, да? Ни единой зацепки!
Цзянь Юй сделал глоток тёплого молока, не сводя с него пристального взгляда. Помолчав, он произнёс:
— А ведь ты искренне ненавидишь и меня, и Гу Цзинсюня.
Смех Ли Вэня мигом оборвался.
— У каждого живого существа есть свои интересы, — Цзянь Юй поставил чашку на стол. — На днях мне прислали отчёт. За последний год в Городе Цзи и Городе И зафиксировали семьдесят шесть случаев, связанных с призывом тёмных божеств.
Он разблокировал экран телефона и открыл файл, присланный дьявольским драконом Чэнхаем.
Чэнхай за время пребывания в Городе Цзи провёл колоссальную работу, подняв все городские архивы по аномалиям за год. Поскольку человеческая жадность безгранична, а Фу Инь и местная Чёрная черепаха разбирали каждый случай по отдельности, никто не заметил общей картины. В прошлые годы, когда среди обывателей бушевала мода на выращивание мелких духов-помощников, творились вещи и похлеще.
Но стоит собрать всё воедино, как проглядывает чёткая система: во всех случаях фигурировали похожие статуэтки божеств, а жертв направлял некий «знающий мастер». Молодчик в даосском облачении. Лица разнятся, но суть одна.
Более того, Чэнхай отрыл ещё одну любопытную деталь: зеркало, с помощью которого Гу Ичэн пытался навредить Цзинсюню, судя по всему, происходило из того же источника, что и зеркало из лавки украшений, сотворившее морок.
Картина вырисовывалась крайне интересная. И сколько же лет этому даосу Ли Вэню?
— На самом деле тебе не нужно союзничество ни со мной, ни с Цзинсюнем, — продолжил Цзянь Юй. — Твоя цель — столкнуть нас лбами. Мечтаешь, чтобы мы испепелили друг друга в драке, а ты бы снял сливки.
И не просто снял сливки, а жестоко отомстил.
Цзянь Юй мысленно подчеркнул это слово.
Ли Вэнь действовал чрезвычайно тонко. Выбирая Цзянь Чжо и Гу Ичэна, он бил по тем, кто и в сюжете, и в реальности находился по ту сторону баррикад. Любая их подлость выглядела естественно. Сам же даос прятался за их спинами, оставаясь в тени.
Даже выслав деревянную марионетку для провокации, он остался невидимкой. Так с какого перепугу он сегодня вылез наружу? Выглядело так, будто его захлестнула слепая ярость.
* * *
Позади раздались тихие шаги. Повернув голову, Цзянь Юй увидал Цзинсюня, который поставил перед ним блюдце с пирожными из красной фасоли и пару сэндвичей.
Взглянув на часы, Цзянь Юй с удивлением обнаружил, что уже пятнадцать минут первого.
Цзинсюнь мягко улыбнулся и подошёл к шкафу переодеться.
Поддавшись неопределённому порыву, Цзянь Юй тут же сгрёб Ли Вэня в кулак и вжал его сгусток обратно в столешницу, закрывая ладонью.
Цзинсюнь без смущения сбросил верхнюю одежду, обнажив подтянутую спину и рельефные плечи. Услышав шорох, он обернулся с улыбкой:
— Что-то случилось?
— Да так... — пробормотал Цзянь Юй, старательно не смотря на его торс. — Занят важным делом.
— Понимаю, — Цзинсюнь снял с вешалки пижаму. — Я тогда под душ.
Как только за ним закрылась дверь ванной, Цзянь Юй потёр переносицу. От пирожных шёл соблазнительный парок. Поскольку поужинать ему так и не удалось, он вздохнул, взял сэндвич и принялся неспешно зажёвывать.
Ел он всегда увлечённо, совершенно позабыв про пленённого даоса.
Сэндвич оказался свежайшим: мягкий хлеб, никаких ненавистных Цзянь Юю зелёных листьев салата.
Выйдя из ванной, Гу Цзинсюнь застал Цзянь Юя у своего письменного стола. Тот сидел, чуть склонив голову, и с аппетитом уплетал угощение, а мягкие пряди волос падали ему на лоб. Цзинсюнь присел на подлокотник кресла, и голос его прозвучал с непривычной, бархатистой нежностью:
— Время позднее, приготовь я что-то серьёзное — до утра бы просидели. Перекуси пока этим, а завтра я устрою настоящий пир.
Цзянь Юй перестал жевать. Проглотив кусок, он тихо произнёс:
— Я вообще-то завтра уезжаю.
Гу Цзинсюнь едва ощутимо провёл подушечкой пальца по тыльной стороне его ладони и проговорил с наигранной грустью:
— И как же я без тебя?
Цзянь Юй вздрогнул, чуть не выронив остатки бутерброда.
Он во все глаза уставился на Цзинсюня.
Он знал, что Гу Цзинсюнь умеет быть ласковым, и думал, что видел все грани его обаяния. Но чтобы вот так... сладко? Это было слишком.
Цзинсюнь хмыкнул, не ожидая столь бурной реакции. Он убрал руку и поднялся, не желая смущать его ещё сильнее, но и отходить далеко не стал — просто прислонился к краю стола.
— Напугал? — ласково спросил он, щурясь. — Я же предупреждал, что буду ухаживать за тобой.
От шока Цзянь Юй окончательно лишился дара речи.
После признания на кладбище Цзинсюнь стал даже сдержаннее в прикосновениях, но каждое его слово, каждый жест теперь пропитывала какая-то невыразимая, пьянящая романтическая атмосфера.
Цзинсюнь некоторое время разглядывал его, а затем не выдержал и тихо, уткнувшись кулаком в губы, засмеялся. Неужели за Цзянь Юем никогда в жизни никто не ухаживал?
В груди у Цзинсюня разлилось неописуемое тепло. Удерживать в себе нежность становилось всё труднее, и он, лукаво улыбнувшись, спросил:
— Ну так... разрешишь мне сегодня лечь в одну кровать с тобой?
Мозг Цзянь Юя окончательно завис.
В полном молчании он медленно протянул руку и снова с силой вжал пытавшегося высунуться Ли Вэня головой в стол.