И без того натянутая обстановка сделалась ещё более напряжённой из-за невольного движения Суй Е.
Сун Таян рвался разрядить обстановку, но, лишённый права голоса, мог лишь обеспокоенно переводить взгляд с одного человека на другого.
Наконец молчание нарушила Шэнь Маньчжэнь. Глубоко вздохнув, она уставилась на Суй Е:
— Твои родители знают об этом?
Суй Е вздрогнул.
— Они в курсе, что ты встречаешься с мужчиной? Как они к этому относятся?
Сун Таян вытянул шею, тревожно глядя на мать. Губы его задрожали — он был на грани того, чтобы снова сорваться.
Суй Е опустил взгляд и тихо произнёс:
— Моих родителей больше нет в живых. Но старшие братья и сёстры всё знают.
Шэнь Маньчжэнь и Сун Ичжун переглянулись; их лица изменились, на них мешались замешательство и ошеломление.
— Прости, — сглаживая тон, пробормотала Шэнь Маньчжэнь. Резкость из её голоса ушла, но как мать она мгновенно уловила подвох. В её тоне прорезалась тяжёлая, давящая серьёзность:
— Значит... вся эта тяжесть, все осуждающие взгляды и сплетни, с которыми придётся столкнуться в будущем, целиком лягут на плечи нашей семьи? Так, по-твоему?
Суй Е будто оглушило. Горло перехватило — он не мог вытолкнуть ни слова.
Шэнь Маньчжэнь не кричала и не визжала, но её слова резали без ножа, медленно и беспощадно вскрывая самую суровую, безысходную реальность.
Сун Таян стиснул зубы, отчаянно качая головой. В его глазах заблестели слёзы.
В разговор вмешался Сун Ичжун:
— Наш сын с самого детства ни разу не проявлял интереса к парням. Никогда от него такого не слышали! Это просто юношеская блажь, жажда чего-то нового и необычного. Его зацепило непривычное чувство, вот и всё.
Отец перевёл тяжёлый взгляд с Суй Е на сына:
— Повзрослеет, окончит университет, посмотрит мир — и всё поймёт. Осознает, насколько эта ваша связь хрупка и нелепа.
Каждое слово застревало в сердце Суй Е ледяным осколком. Дыхание сбилось, а вымученное спокойствие, которое он с таким трудом сохранял, окончательно дало трещину.
Отец Таяна вслух озвучил страхи, которые Суй Е так долго прятал в самой глубине души.
— Неправда! — Сун Таян больше не мог сдерживаться. Шагнув вперёд, он заслонил собой Суй Е и принялся отчаянно, судорожно твердить — не то споря с родителями, не то давая клятву: — Суй Е, я никогда! Я никогда тебя не брошу!
— Сун Таян! — терпение Сун Ичжуна лопнуло. Видеть, как его собственный сын так унизительно, с горячими слезами вымаливает любовь у другого мужчины, было невыносимо и дико.
Он рванулся вперёд, схватил сына за руку и с силой потянул на себя:
— А ну марш сюда!
— Не пойду! — Таян резко вырвал руку. Его искренние чувства растоптали, обесценили, и захлестнувшая обида вырвалась наружу. Покрасневшими от слёз глазами он впился в отца и выкрикнул: — Папа! Я тебя ненавижу!
Сун Ичжун онемел, с недоверием уставившись на сына.
— Таян, — Суй Е тут же перехватил запястье парня и едва заметно качнул головой.
— Сун Таян! — повышение голоса Шэнь Маньчжэнь порезало воздух. — Как ты смеешь так разговаривать с отцом?! Живо извинись!
Скандал окончательно вышел из-под контроля.
Шэнь Маньчжэнь подошла вплотную к Суй Е. Сбросив остатки вежливости, она заговорила прямо и жёстко:
— Таян — наш избалованный ребёнок. Да, он бывает капризным, но он невероятно доверчив и наивен. Вы пользуетесь его наивностью и тянете за собой на тернистый, ломающий жизни путь! Он наш сын. И мы не позволим ему совершить ошибку, о которой он потом будет жалеть всю оставшуюся жизнь.
Она перевела дыхание и произнесла слова, от которых у Суй Е всё внутри заледенело:
— Скажу прямо: я не доверю его тебе. У вашей пары нет будущего.
У вашей пары нет будущего.
Эта фраза прозвучала как приговор, выжженный на сердце. Суй Е почувствовал, как в груди перекрыло воздух. В ушах зазвенело, а голоса вокруг стали неразборчивыми, поплыли и утонули в глухом гуле.
Слова Шэнь Маньчжэнь были жестокими, сухими, но... разрушительно точными.
Ведь так и было. С самого начала именно он, очарованный, шаг за шагом заманивал Таяна в свои сети, мягко подталкивая его к себе.
Все расставленные сладкие ловушки — он сам их создал.
Звезда сияла слишком ярко, и ему захотелось прикоснуться. Звезда была слишком прекрасна, и он пожелал забрать её себе. Он жадно, эгоистично сбил её с привычной орбиты, заставив упасть прямо ему в руки.
А что теперь? Покрасневший, доведённый до исступления Таян сорванным голосом пытается доказать родителям свою правоту, выкрикивая: «Я сам так хотел!», «Это я первым его полюбил!».
Грудь Суй Е сжала беспросветная, густая вина. Казалось, он одиноко опускается на самое дно тёмного, ледяного океана — всё дальше от света, в глухую, давящую бездну.
И сквозь этот мрак в памяти пробились звонкие, сияющие признания Таяна:
«Суй Е, мне так хорошо с тобой!»
«Суй Е, ты мне нравишься».
«Суй Е, я так сильно тебя люблю!»
Эти воспоминания, точно вспышки палящего света, прожгли опутавшую разум тьму.
Суй Е поднял глаза. Таян смотрел на него — нахмуренный, взволнованный, но с такой нерастраченной, чистой и непоколебимой любовью во взгляде, что перехватывало дыхание.
— Суй Е! Я не брошу тебя! Слышишь? Ни за что на свете!
Тупая боль сжала сердце Суй Е, но к ней примешалось такое нежное, горячее тепло, что ему до безумия захотелось удержать, защитить это чувство от всего мира.
Он всем существом жаждал обнять мальчишку, прижаться к нему и обрести долгожданный покой.
Но Сун Ичжун вновь шагнул вперёд, перехватил сына за плечи и увлёк его прочь из поля зрения Суй Е.
Видя, что юноша молчит, Шэнь Маньчжэнь решила, что её слова попали в цель и разбудили в нём сомнения. Посчитав, что надавив на тему семьи, удастся заставить его отступить, она заговорила мягче, почти сочувственно:
— Мне очень жаль твоих родителей. Но ты задумывался... Будь они живы, захотели бы они видеть, как ты стоишь здесь и выслушиваешь наши упрёки?
— Мама! — в ужасе попытался перебить её Таян.
— Как бы за тебя болело их сердце! Как бы они переживали... Поэтому тебе стоит...
— Мама! — сорванный, давящийся слезами крик Таяна перерезал её речь на полуслове.
Сливаясь с потоками слёз, на глазах у ошеломлённых родителей он изо всех сил вырвался из хватки отца и бросился к Суй Е.
Обхватив юношу руками, он судорожно, крепко прижал его к себе и, заливаясь слезами, закрыл ладонями его уши:
— Не слушай, Суй Е... Пожалуйста, не слушай её!
Таян рыдал всё безудержнее. И никто, кроме склонившегося над ним и крепко обнимающего в ответ Суй Е, не понимал, почему эта боль рвётся из него так отчаянно.
Сун Ичжун и Шэнь Маньчжэнь, разрываясь между жалостью и растерянностью, хотели подойти, успокоить. Но их сын упрямо прижимался к чужому плечу, словно лишь там находилась его единственная гавань.
А этот юноша по имени Суй Е молча обнимал его, даже не думая разжимать рук.
И лишь в этот миг до родителей дошло. Их мальчик вырос. Вырос настолько, что у него появился кто-то, кого он готов защищать ценой собственных сил; кто-то, ради кого он способен пойти против воли семьи, больше не нуждаясь в родительском утешении.
У него появился свой мир. И в этом мире нашёлся человек, который стал для него важнее их обоих.
В груди супругов образовалась звенящая пустота. Они молча смотрели на двоих юношей, застывших в обнимку под кроной дерева.
Лишь ветер тихо шелестел листвой. Разговор утих, сменившись всхлипами и нежным, едва слышным шёпотом.
В конце концов родительские сердца дрогнули. Они не дали согласия, но и спорить дальше не стали, просто поставив этот конфликт на паузу.
Обессилевший от слёз Таян постепенно пришёл в себя. Остыв, он осознал, насколько отвратительно вёл себя с родителями, и решил без ропота идти домой.
Уходя, он то и дело оглядывался. Суй Е так и стоял под деревом; его длинная тень одиноко вытягивалась по земле.
Взгляд юноши, устремлённый ему вслед, был полон противоречий: там мешались решимость, тоска, тревога и глубоко запрятанная, но прорывающаяся наружу ранимость.
Они долго смотрели друг на друга издали, вкладывая в этот молчаливый взгляд всё, что не успели сказать.
Уже в машине Таян быстро набрал сообщение.
[Сун Таян: Я не сдаюсь. И ты не смей. Жди меня.]
[Суй Е: Хорошо.]
И следом всплыло ещё одно:
[Суй Е: Я люблю тебя.]
Дома, едва распахнулась дверь, Сун Циньрань опешила: на пороге стояли родители и брат, и у всех троих лица были мрачнее тучи. А у брата глаза и вовсе опухли, точно спелые орехи.
Переступив порог, Шэнь Маньчжэнь и Сун Ичжун молча прошмыгнули в кабинет и заперлись изнутри.
Только тогда Циньрань осмелилась подкрасться к брату.
— Братик! — зашептала она. — Я же тебе столько раз звонила, почему ты трубку не брал?! Папа с мамой решили устроить сюрприз и вернулись раньше! А потом заявили, что пойдут к тёте Чжоу отдавать подарки. Я хотела тебя предупредить, чтобы вы не пересеклись...
Впрочем, судя по убитому виду Таяна, объяснения были излишни — они не просто пересеклись, а налетели на катастрофу.
Таян обессиленно откинулся на спинку дивана и сиплым голосом вкратце пересказал стычку под окнами. Циньрань сочувственно морщилась, тяжело вздыхала и, бросив взгляд на запертую дверь кабинета, похлопала брата по плечу:
— Ничего, братик, главное — начать! Я с тобой, не забывай!
Слова сестры немного успокоили его. Таян выдавил из себя подобие улыбки и слегка потрепал её по макушке.
Оставшись в гостиной в одиночестве, он постепенно начал остывать.
Чем больше он прокручивал в голове произошедшее, тем тоскливее становилось. Внизу он повёл себя как настоящий ослеплённый любовью дурак, забывший обо всём на свете ради своего парня.
Хамил, истерил, совершенно не думал о чувствах родителей. Но он знал: родители не смогут долго на него злиться, а значит, весь свой гнев и разочарование они выместят на Суй Е.
«Сам во всём виноват», — сжирала его досада.
Желая искупить вину и хоть немного порадовать родителей, Таян решил сам приготовить ужин.
Заточение родителей в кабинете растянулось почти на четыре часа. Когда Шэнь Маньчжэнь и Сун Ичжун наконец вышли с нечитаемыми лицами, на обеденном столе их ждали четыре пиалы с чем-то, отдалённо напоминающим лапшу.
Слипшиеся белые комки уныло покоились на дне, украшенные парой поблёкших листиков зелени и подгоревшими яичницами.
Увидев родителей, Таян мгновенно подскочил со стула и замер в ожидании.
Сун Ичжун подошёл к столу. Смерив стряпню сложным взглядом, он тяжело вздохнул:
— И как ты с такими навыками собираешься жить отдельно?
Таян виновато опустил плечи и тихо пробормотал:
—... Я пойду выброшу.
— Не надо, — отец выдвинул стул, взял палочки и без колебаний отправил ком лапши в рот.
Шэнь Маньчжэнь села рядом и тоже взялась за палочки.
Только тогда Циньрань и Таян осмелились подвинуть к себе пиалы и аккуратно приступили к еде.
Спустя пару минут молчаливого жевания Шэнь Маньчжэнь не выдержала:
— Может, заказать доставку?
Предложение приняли единогласно.
Курьер приехал быстро, и вскоре стол уставили аппетитными блюдами. Тягостная атмосфера немного разрядилась.
Таян ел молча, не встревая в разговор и всем видом демонстрируя покорность и раскаяние. Родители, глядя на притихшего сына, быстро сменили гнев на милость.
В конце концов, это их любимый ребёнок, и видеть его страдающим было выше их сил.
К тому же за четыре часа в кабинете они всё спокойно обсудили. Если отбросить пол и характер их отношений, юноша по имени Суй Е был всем хорош: красивый, образованный, рассудительный и не по годам взрослый.
Супругам оставалось лишь с досадой вздыхать: «Эх, если бы он ухаживал за нашей Циньрань, а не за Таяном...»
Посередине ужина обычно послушный Таян заёрзал на стуле. Родители заметили его нервозность, но делали вид, что ничего не замечают, выжидая.
Наконец Таян отложил палочки и поднял глаза на родителей:
— Папа, мама... простите меня. Я не должен был так разговаривать с вами, не должен был дерзить и заставлять вас волноваться. Вы только с самолёта, даже не отдохнули... Это всё моя вина. — Его глаза снова наполнились слезами.
Он сделал глубокий вдох и с дрожью в голосе добавил:
— Но я правда очень люблю Суй Е. Простите...
Циньрань, уткнувшаяся в тарелку, громко поперхнулась и сжалась ещё сильнее.
Впрочем, после картины под окнами, где сын прижимал к себе Суй Е и со слезами закрывал ему уши, слова «очень люблю» уже не вызвали шока.
Изумительная, абсурдная адаптация.
Родители переглянулись. Помолчав, Шэнь Маньчжэнь негромко произнесла:
— Сначала доешь.
Таян открыл было рот, но, заметив глубокую усталость на лицах родителей, так ничего и не сказал.
После ужина родители взялись разбирать чемоданы. Они вытащили кучу подарков, привезённых из-за границы: сладости, одежду, сувениры.
Отец протянул Таяну мягкий кашемировый шарф. Погладив нежную ткань, Таян вдруг всхлипнул, и из его глаз снова потекли слёзы.
Все замерли.
А Таян подался вперёд и крепко обнял отца, уткнувшись носом в его плечо:
— Папочка, прости меня... Я не хотел говорить, что ненавижу тебя. Я тебя больше всех люблю...
Сун Ичжун прикрыл глаза, отвернулся, а потом ласково похлопал сына по спине:
— Ну всё-всё... Взрослый ведь уже парняга, а всё ревёшь.
Шэнь Маньчжэнь, качая головой, сморщила нос:
— Плакса.
Не успела она договорить, как Циньрань налетела на неё с обнимашками, утыкаясь лицом в плечо:
— Брат обнимает папу, а дочка — маму! — с хохотом воскликнула она.
Тяжёлое напряжение, висевшее над семьёй весь вечер, мгновенно рассеялось.
Все четверо переглянулись и синхронно рассмеялись.