[— Система, отметка.]
[Динь! Отметка на пятый день побега от бедствий прошла успешно. Награда: один цзинь риса, три бутылки чистой воды, один брикет прессованного галетного печенья. Награда помещена в системное пространство.]
На пятый день спасения от бедствия Лу Чанго собирался убирать с поля урожай белой редьки.
Едва успели закончить с завтраком, как в ворота постучали.
— Дядюшка Лу, мы пришли!
Услышав оклик, Лу Чанго подхватил приготовленные у забора джутовые мешки.
Заметив, что отец собирается уходить, малыш Туаньцзы, не выпуская из кулачка недоеденную баоцзы, торопливо посеменил следом.
У ворот ждала запряженная волами повозка, которой управлял седовласый старик. Рядом с телегой сгрудилась стайка ребятишек — пяти или шести человек.
— Дядюшка Лу, можно мы оставим младших у вас? — несмело попросил стоявший подле старика мальчик. — У нас с сестрой Сяоминь сегодня все взрослые заняты, дома никого нет.
— Оставляйте, — кивнул Лу Чанго.
— Спасибо, дядюшка Лу!
Чтобы собрать урожай редьки, Лу Чанго ещё вчера договорился о помощи и подготовил инвентарь.
Спросивший его мальчишка — восьмилетний Ли Тугэнь. Старик, правивший волом, приходился ему дедушкой, а в семье Тугэня был ещё двухлетний братишка. Сестре Сяоминь — Ли Сяоминь — исполнилось двенадцать. В её семье взрослых вовсе не осталось, только четверо сирот: сама Сяоминь, её восьмилетний брат Ли Эрнюй да двухлетние двойняшки — сестренка Ли Санъя и братишка Ли Сыху.
Оба семейства жили по соседству с Лу Чанго. Приходя на подмогу, они всегда приводили малышей с собой. Во-первых, ровесникам Туаньцзы веселее было играть вместе. Во-вторых, оставлять двухлеток дома без присмотра никто не решался.
За последнее время даже псы — Дахэй и Эрхэй — успели к ним привыкнуть. Лежавший у ворот Дахэй лишь лениво повел глазом, когда ребятишки один за другим проскользнули во двор.
Пристроив младших, Ли Тугэнь принялся переносить необходимые инструменты в повозку.
— Дядюшка Лу, всё готово.
— Угу.
Только они собрались трогаться, как из ворот выскочил малыш Туаньцзы в сопровождении Эрхэя. На голове у крохи красовалась скрученная в аккуратную шляпку виноградная лоза — Эртэн.
— Папа... Туаньцзы тоже пойдет!
— Ты-то куда собрался?
— Туаньцзы пойдет тащить реп... редьку!
— Нет, — отрезал Лу Чанго, даже не раздумывая.
— Дядюшка Лу прав, — уговорами заговорил Ли Тугэнь. — Тягать редьку совсем не весело! Братишка Туаньцзы, оставайся лучше дома, поиграй с Санъей и остальными.
— Не-а... Туаньцзы мофет помогать! И Эрхэй мофет! — малыш уверенно похлопал пса по лапе.
— Гав! — звонко подтвердил Эрхэй.
В этот момент из двора донесся обеспокоенный голос Су Циньюня:
— Туаньцзы... Туаньцзы, ты где?
— Муфу! Я иду с папой... тащить редьку! — звонко отозвался кроха, повернувшись к дому.
Су Циньюнь решил, что муж сам захотел взять сына с собой, и не стал возражать:
— Ладно! Слушайся отца и не убегай далеко!
— Понял! — откликнулся малыш, после чего снова повернулся к Лу Чанго и с самым послушным видом заглянул ему в глаза. — Папа, Туаньцзы будет слушаться и не станет убегать.
Что с ним поделаешь.
Лу Чанго подхватил карапуза и усадил на телегу.
Дедушка Ли, дождавшись, пока ребенок устроится поудобнее, стегнул вола и тронул повозку с места.
Вол для крестьянина — ценность неимоверная; вне сезона страды его берегут и лелеют. Поэтому, за исключением маленького Туаньцзы, остальные шагали пешком.
В свое время Лу Чанго скупал наделы единым куском неподалеку от дома. Даже неторопливым шагом дорога занимала от силы минут десять.
Вскоре перед ними открылось полумуовое поле, засаженное редькой.
Телега остановилась у самого края. Дедушка Ли распряг животное и привязал его к дереву, дав возможность пощипать свежую траву.
Заметив, что Туаньцзы ерзает на краю повозки, Ли Сяоминь по привычке бережно спустила его на землю. И лишь опустив, спохватилась, что это не кто-то из её младших.
— Спасибо, сестренка! — вежливо поклонился малыш, встав на ноги.
— Да... не за что, — смущенно запнулась девочка.
Прибыв на место, сразу принялись за дело. Разделились по грядкам: дедушка Ли с Тугэнем, Сяоминь с братом да сам Лу Чанго — впятером они охватывали сразу пять борозд за заход.
Сельские дети с малых лет привыкли к труду, так что уборка редьки не составляла для них никакого труда. К тому же накануне вечером Лу Чанго приказал Эртэну порыхлить почву.
Земля стала настолько мягкой и податливой, что даже двухлетний Туаньцзы, поднатужившись, смог вытащить сочную увесистую редьку.
— Ой! Папа... Туаньцзы вытащил большую репку! — радостно заверещал малыш, сжимая редьку обеими ручонками.
— Дядюшка Лу, а у вас земля на поле совсем не слежалась! Даже напрягаться не приходится, само из грядки выскакивает! — удивлялся Ли Тугэнь.
— И то правда, мягкая да рыхлая, словно её только-только перекопали, — качал головой старик. — Этак мы сегодня куда быстрее справимся.
Услышав слова смертных, Эртэн, сидевший на голове у Туаньцзы, сжался от невольного испуга.
"С чего бы мне бояться? Эти людишки всё равно ничего не знают о моем существовании!"
Малыш Туаньцзы решил, что это ужасно увлекательное занятие, и вошел во вкус.
А стоявший неподалеку Эрхэй проявил ещё большую сообразительность. Передними лапами он ловко разгребал землю у черенка, а затем точным ударом задней лапы поддевал редьку, выбивая её из грядки. Лапы работали слаженно и быстро, так что вскоре вокруг него образовалась целая гора выкорчеванных овощей. Разумеется, перед каждым брыканием пес аккуратно втягивал когти, чтобы не повредить плоды.
Туаньцзы, вытащив еще парочку плодов, поднял голову и обомлел: Эрхэй ушел далеко вперед, а за его спиной на земле в беспорядке валялись полувыдернутые редьки.
— Ух ты! Эрхэй, ты такой умный! — малыш подбежал к псу.
— Гав-гав! — гордо ответил пес, принимая заслуженную похвалу.
Малыш огляделся: у отца, дедушки и старших детей выдернутая редька лежала ровными, аккуратными кучками. И только у Эрхэя всё было раскидано в полном беспорядке.
— Эрхэй, я тебе помогу!
Принявшись за дело, кроха стал подбирать плоды. Поскольку пес пинал редьку с душой и без особого разбора, корнеплоды разлетались во все стороны. Малышу приходилось бегать по всему полю, подбирать их и складывать в одну кучу.
От этой суеты Туаньцзы быстро взмок. Проведя грязным кулачком по лбу, он превратил свое личико в чумазую кошачью мордашку, о чем сам даже не подозревал.
— Папа! Мы с Эрхэем вытащили... во-о-он сколько! — задрав испачканную мордочку, гордо захвастался малыш.
Пусть выбивал редьку пес, зато складывал-то её сам Туаньцзы! Значит, это их общий честный труд.
— Жарко? — спросил Лу Чанго, заметив намокшие от пота волосенки на лбу сына.
— Не-а, не фарко...
— Поди с Эрхэем под дерево, посиди в тенечке. Скоро домой пойдем.
Благодаря разрыхленной земле работа спорилась: не прошло и часа, как они убрали добрую треть поля.
— Не хочу домой... Тут весело! — запротестовал было кроха.
— Домой придем — арбуз разрежем.
Вчерашней наградой за отметку в Системе как раз был сочный спелый арбуз.
— Большой арбуз... Хочу!
Вспомнив, как отец еще с утра опустил в прохладный колодец огроменный арбуз, малыш моментально передумал и закивал головой.
Солнце поднималось все выше, и даже в тени деревьев становилось душно.
Когда две трети урожая были убраны, приступили к погрузке. Обрывали ботву, укладывали редьку плотными рядами в мешки, завязывали бечевкой и штабелями взваливали на телегу.
Когда повозка была готова к отправке, Лу Чанго окликнул убежавшего на опушку сына:
— Туаньцзы, пора домой!
— Иду-у! — Малыш, сбивавший вдоль дороги дикие цветы, тут же бросил свое занятие и припустил к отцу.
Эрхэй, ни на шаг не отходивший от маленького хозяина, побежал следом.
На обратном пути телега была забита мешками доверху, так что сесть было некуда. Потопав минут пять, малыш заканючил, что устали ножки, и Лу Чанго легко подхватил его на руки.
Завидев родные ворота, Туаньцзы радостно закричал:
— Муфу! Мы с папой вернулись!
Не успел затихнуть его звонкий голос, как на пороге показался Су Циньюнь.
Едва отец спустил его на землю, кроха припустил к нему во весь дух, размахивая зажатым в кулачке букетиком:
— Муфу, я набрал для тебя цветочков!
Су Циньюнь принял скромный букет и, взглянув на измазанное сажей и землей личико сына, с улыбкой качал головой:
— Ну и ну, где же ты так испачкался?
— Туаньцзы тащил большую репку! Туаньцзы молодец! — с гордостью заявил малыш и поднял вверх большой пальчик.
Но едва переступив порог двора, он заметил возле водоема троих оставленных соседских малышей и мгновенно позабыл о своем подвиге, с любопытством устремившись к ним.
Остановив повозку у крыльца, Лу Чанго за пару заходов перетаскал тяжелые мешки во двор — по мешку в каждой руке.
Дождавшись, пока муж закончит, Су Циньюнь подошел к нему с пиалой прохладного отвара из маша. Лу Чанго осушил её в два глотка. Дедушке Ли тоже подали чашу.
— Я сварил еще отвара, возьми с собой на поле, когда пойдешь за следующей сдачей, — заботливо проговорил Су Циньюнь. — Пусть Сяоминь с ребятами утолят жажду.
— Ладно.
Прихватив кувшин с отваром, Лу Чанго и дедушка Ли вернулись на участок.
За утро они сделали полдюжины рейсов и к полудню полностью вывезли весь урожай.
Пока шла уборка, Лу Чанго на глазок подсчитал добычу:
Мелких плодов полцзиня весом набралось ровно сотня — это около пятидесяти цзиней.
Средних, двухцзиневых — свыше трехсот штук, в общей сложности полтысячи с лишним цзиней.
Были и настоящие гиганты — по четыре-пять цзиней каждый, таких насчиталось семьдесят пять штук, еще под триста пятьдесят цзиней.
Выходило, что с полуму земли он собрал больше тысячи цзиней сочной редьки! Если считать просто по штукам — четыреста семьдесят пять корнеплодов.
Огромные горы редьки, выложенные вдоль обеих стен двора, внушали чувство глубокого удовлетворения. Во всяком случае, заядлому хомяку и запасливому хозяину, каким был Лу Чанго, этот вид доставлял искреннюю радость.
Когда они отправились в последний рейс за срезанной ботвой, дедушка Ли с улыбкой посмотрел на соседний загон, засаженный картофелем:
— А картошка-то, чай, тоже на подходе?
— Угу, к концу шестого месяца подоспеет, — кивнул Лу Чанго.
— Так это уже совсем скоро, считай, рукой подать...
В деревне картошку да редьку высаживали многие, но обычно лишь на задворках огородов — кинут жменьку семян, поливкой не балуют, да и бросают на произвол судьбы. Занимать под такие неприхотливые овощи добрые, плодородные пахотные земли казалось местным расточительством. В конце концов, питаться одной редькой да картошкой привыкли лишь бедняки, у которых не водилось медяка на рис.