Едва повозка остановилась у ворот, из двора донёсся свирепый лай Дахэя и Эрхэя.
Псы лаяли так истошно и зло, словно вокруг затаилась не меньше роты врагов. Видимо, недавние визиты воришек совершенно лишили животных покоя — бедным псам теперь всюду мерещились воры.
— Отец, это Дахэй и Эрхэй лают! — пропел Сяо Туаньцзы, отдёргивая полог повозки.
Он выжидающе протянул пухлые ручонки, дожидаясь, пока отец снимет его на землю.
— Угу.
Лу Чанго бережно спустил малыша, затем помог сойти супругу.
Едва ступив на землю, Туаньцзы побежал к калитке, тараторя на ходу:
— Эрхэй, ты по мне соскучился, да?
Он подбежал к воротам и забарабанил в деревянные доски ладошками:
— Эрхэй! Я вернулся-а-а!
С той стороны заскреблись когти, послышался радостный, переливчатый лай:
— Гав! Гав-гав-гав!
— Ой, ты правда скучал! — расцвёл в улыбке малыш.
Привязав лошадь у коновязи, Лу Чанго подошёл к воротам и отпер засов.
Стоило створкам распахнуться, как Дахэй и Эрхэй попытались с разбегу рвануть к хозяевам, но строгий оклик Лу Чанго мгновенно остудил их пыл:
— Место.
Один только грозный взгляд хозяина заставил псов прижать уши. Забыв о прыжках, они послушно уселись рядом, но тут же принялись жаловаться — нетерпеливо, сбивчиво, перебивая друг друга.
— У-у-у, гав!.. Гав-гав!
Псы скребли лапами землю и пытались носом указать вглубь двора, взбудораженные тем, что хозяин не понимает их собачьей беды.
Су Циньюнь, замечая их странное поведение, нахмурился:
— Что это с ними?
Заметив внимание младшего хозяина, Эрхэй сообразительно развернулся и припустил к амбару, на бегу оглядываясь и подзывая лаем.
Усадьба у них была небольшая, двор просматривался как на ладони. Су Циньюнь перевёл взгляд вслед за собакой и тут же замер: навесной замок на двери амбара сорван и валяется в грязи, а сама створка едва приоткрыта.
— Муж... — Су Циньюнь инстинктивно вцепился в рукав Лу Чанго, поражённый до глубины души. — К нам... влезли воры?!
У них украли зерно!
В такое время, во время голода и бедствий, украсть у семьи провизию — это же всё равно что обречь на верную смерть!
От гнева и дурного предчувствия у Су Циньюня перехватило дыхание, тяжело сжалось сердце.
— Тише, не волнуйся, — Лу Чанго мягко приобнял его за плечи, поглаживая по спине и успокаивая. — Забыл? В амбаре оставался только необмолоченный рис. Всё остальное я убрал заранее.
Ещё в начале нашествия саранчи Лу Чанго перенёс основные запасы в хранилище пищи, оставив в амбаре лишь недавно собранный необрушенный рис.
— Но... рис — это ведь тоже огромный запас! — Су Циньюнь грыз себя за беспечность. — Эх, если бы я остался дома, а не поехал с тобой, воры бы не осмелились влезть...
— Что за глупости? — Лу Чанго слегка щёлкнул его по лбу, прерывая самоедство. — Разве рис важнее тебя?
Столь прямая, недвусмысленная забота моментально сбила с Су Циньюня волну самобичевания.
— Иди в дом, отдохни, а я приготовлю ужин.
Они добрались до деревни уже к вечеру, сумерки густели.
— Не хочу отдыхать, сначала посмотрю, что ещё пропало, — Су Циньюнь покачал головой и первым делом направился к амбару.
Делать нечего, Лу Чанго пошёл вслед за ним. Сяо Туаньцзы, семеня ногами, поспешил за родителями.
Малыш уже бывал в амбаре и помнил его совсем другим: там возвышались горы мешков с рисом, у стены под окном стояли ряды глиняных горшков со всякими вкусностями, а под самым потолком висели аппетитные окорока и вяленое мясо!
А теперь... там пустота!
Осталась лишь кучка мешков: один, два, три, четыре... шестнадцать мешков!
— Отец, а где вся еда и мясо-о-о?! — ахнул Сяо Туаньцзы, округлив глаза от ужаса.
Столько вкусного — и всё исчезло!
Увидев, что в амбаре осталось от силы шестнадцать мешков неочищенного риса, Су Циньюнь тяжело перевёл дыхание. Он знал, что муж прибрал часть запасов в хранилище пищи, но не представлял, сколько именно. Ему показалось, что воры вынесли почти всё подчистую.
— Тише-тише, пропало всего пять мешков, — торопливо успокоил его Лу Чанго.
— Правда?..
— Правда.
"Эти грабители хотели утащить всё до последнего зёрнышка, но Дахэй и Эрхэй искусали их до крови, так что те сбежали и больше не сунулись", — раздался в голове мысленный голос Датэна.
— Ого! Дахэй и Эрхэй... самые сильные! — услышав слова Датэна, Сяо Туаньцзы восторженно выставил вперёд два пухлых больших пальца.
Псы, словно поняв, что маленький хозяин хвалит их, гордо задрали морды и выпятили грудь.
Раз муж сказал, что пропало всего пять мешков, Су Циньюнь вздохнул с облегчением и поверил.
Затем они обошли весь дом. Лу Чанго неотступно следовал за супругом.
Проверив каждый уголок, они подвели итог: из амбара унесли пять мешков риса, из курятника — двух курей. Однако в кухне не осталось ни щепотки муки, ни горсти крупы, а из кухонного шкафчика сгинули два бочонка с хрустящим острым сушёным редисом и горшок с острой пекинской капустой.
Вот это доконало Су Циньюня окончательно.
— И редис забрали... — Су Циньюнь обиженно скривил губы, и на душе у него стало совсем паршиво.
С тех пор как он понёс ребёнка, чувства его стали невероятно ранимыми. Любая мелочь могла выбить из колеи на несколько дней, а уж дерзкое ограбление родного дома — и подавно.
И ведь забрали его любимый редис!
От этой мысли слёзы сами подступили к глазам.
— Ну полно, не расстраивайся. У нас ещё полно запасов, а если не хватит — я ещё заготовлю, — принялся утешать его Лу Чанго, ласково гладя по плечу.
— Но... но те два горшочка... мы могли бы ещё так долго их есть... — пролепетал Су Циньюнь, и сам не замечая, как от обиды у него по щекам потекли слёзы.
Лишь когда муж осторожно утёр с его лица мокрые дорожки, Циньюнь понял, что плачет.
— Я... я не хотел плакать, — он закрыл лицо ладонями, но слёзы всё лились и лились.
К счастью, он вовремя вспомнил, что сильные волнения и слёзы вредят будущему малышу. Да и Лу Чанго нежно нашептывал успокаивающие слова, так что Циньюнь вскоре взял себя в руки.
Сяо Туаньцзы впервые видел, чтобы папа-гэер плакал. Малыш замер в испуге, не смея даже пикнуть. Едва папа успокоился, Туаньцзы робко подошёл и потянул его за подол:
— Папа, не плачь, на, съешь конфетку! — и он протянул заветную сладость, которую берёг пуще глаза.
— Хорошо, папа больше не плачет. А конфетку съешь сам, Туаньцзы.
Смеркалось. Лу Чанго извлёк продукты из хранилища пищи и принялся за ужин.
Су Циньюнь, всё ещё удручённый случившимся, не хотел оставаться один и пошёл на кухню помогать.
Вскоре ужин был готов. Из-за позднего часа обошлись простыми блюдами: обжаренная капуста, пышный омлет с зелёным луком и тушёная свинина. На первое сварили по пиале сытной лапши, а оставшиеся с дороги три пышные паровые булочки-маньтоу Лу Чанго нарезал ломтями и обжарил до золотистой аппетитной корочки. Выглядел стол невероятно вкусно.
И, конечно же, на столе красовалась пиала с заветным острым редисом, о котором так печётся Циньюнь.
Пока они ужинали, Эртэн на кухне нагрел котёл воды.
После сытной трапезы нужно было переждать немного перед купанием. Пользуясь паузой, Су Циньюнь попросил мужа достать купленные в городе ткани и одежду, чтобы разложить по местам. Еду, разумеется, решили оставить в хранилище пищи — там надёжнее всего.
Пока Циньюнь наводил порядок в комнате, Лу Чанго приготовил купальню.
Когда вся семья смыла с себя дорогу и пыль, часы показывали бы около половины девятого вечера.
Ночная жизнь в древности особым разнообразием не отличалась. Тот, у кого есть супруг, мог предаться любовным утехам, а одиноким оставалось лишь досматривать сны. Но поскольку супруг Лу Чанго носил под сердцем дитя, холостяцкий режим светил и самому хозяину дома.
Два дня в тряской повозке, усталость и пережитые за день волнения взяли своё: едва голова Су Циньюня коснулась подушки, он мгновенно погрузился в сон.
Сяо Туаньцзы и вовсе спал без задних ног, раскинувшись звёздочкой и закинув пухлую ножку на руку отца.
Убедившись, что домашние уснули, Лу Чанго мысленно отдал приказ:
"Эртэн, отправляйтесь с Датэном в деревню. Верните всё, что у нас украли".
"Есть, хозяин! Обещаю вернуть всё в двойном объёме!" — отозвался Эртэн и молниеносно выскользнул наружу вслед за старшим братом.
Эртэн был вне себя от ярости, когда узнал, что дом обчистили. Ещё в прежнем, апокалиптическом мире он привык утаскивать чужое, а тут какие-то деревенские дерзнули обокрасть его хозяев! Если не заставить их заплатить вдвойне, он просто лопнет от досады.
Датэн прекрасно запомнил рожи всех воров, приходивших к усадьбе. Он ещё до возвращения хозяев выяснил, где живёт каждый из них, и лишь ждал сигнала.
Первой остановкой стали дома местных бездельников, умыкнувших курей.
В набеге участвовали трое деревенских лоботрясов. Вьюны наведались к каждому и забрали по две птицы с двора. Сказано вдвойне — значит, вдвойне: украли двух курей — отдадите шесть!
Затем настала очередь дома Линь Цинжоу, где осели мешки с рисом.
Пропало пять мешков, двойной размер — десять. Воришки успели отсыпать полмешка, так что начатый мешок лозы брезгливо оставили, забрав четыре целых. Недостающее решили компенсировать серебром — по ляну за мешок, вполне справедливая цена! В итоге вместо пяти мешков риса хозяевам вернули четыре мешка и шесть лянов серебра.
Напоследок остались те, кто обчистил кухню: забрал муку, крупу и любимые бочонки папы-гэера с редисом и острой капустой.
Тут действовала целая шайка. Продукты они уже успели отчасти съесть, так что брать начатое Эртэн не стал. Вместо этого вьюны дочиста выгребли их погреба и амбары: утащили свежий рис, муку, а за пропавший редис прихватили жирных, упитанных кур — для ровного счёта!
Выйдя на дело около девяти вечера, к полуночи лозы с триумфом вернулись во двор.
Сгибаясь под тяжестью добычи, Датэн и Эртэн вползли в главный зал, где их уже поджидал Лу Чанго.
"Хозяин, мы вернулись!"
На следующее утро едва затеплился рассвет.
В это время деревня обычно просыпалась, крестьяне принимались готовить завтрак.
И вдруг тишину утра разорвали отчаянные вопли и ругань, доносившиеся сразу с нескольких дворов.
Лу Чанго, в кои-то веки решивший поспать подольше, даже глаз не разомкнул. Он лишь перевернулся на другой бок, крепче прижал к себе спящего супруга и сладко заснул дальше.