Пообедав, Лу Чанго немного отдохнул, заглянул в комнату проверить Эрбао и вернулся к утренним хлопотам.
Попкорн и боярышник в карамели были готовы — пришел черед обязательных новогодних сладостей. Поскольку лакомиться ими в основном предстояло детям, Лу Чанго решил сделать исключительно мягкий мармелад. Формочки для него достались из случайных наград за ежедневные отметки в системе.
Чего там только не было: дольки апельсинов, сочные ягоды клубники, пятилистники, резные листочки и даже золотые слитки-юаньбао. Кроме того, уступив слезным просьбам Сяо Туаньцзы, Лу Чанго отлил десять огромных леденцов на палочке.
Теперь требовалось печенье. Пролистав раздел выпечки в кулинарной книге, он остановил выбор на хрустящих коржиках из воздушного риса. Отмерив семь цзиней крупы, он сначала превратил её в поджаристый воздушный рис, а затем принялся за следующую стадию.
Пока Лу Чанго мыл котел, Сяо Туаньцзы едва не нырнул с головой в настоящее море из хрустящих зерен. Вытянувшись на цыпочках и вцепившись одной ручонкой в край холщового мешка, другой он загребал горсти воздушного риса и отправлял их прямиком в рот.
Щеки малого надулись и ходили ходуном, но он не забывал периодически вытягивать шею, проверяя, не возвращается ли отец. Не видя опасности, малыш снова прятал головку и продолжал уплетать угощение.
Только-только Туаньцзы раскушался, как сзади его сгребли за воротник и безапелляционно подняли в воздух, переставив в сторону.
— Что это мы тут уминаем? — нагнувшись к нему, поинтересовался Лу Чанго, всё ещё удерживая сорванца за загривок.
— М-м... — услышав голос отца, Туаньцзы инстинктивно спрятал за спину кулачок с зажатой в нем горстью риса.
Впрочем, сообразить, что щеки у него раздуты, а челюсти продолжают ритмично работать, сорванец не догадался.
— Эх ты, сладкоежка. Набьешь живот — потом плакать будешь, — Лу Чанго шутливо щелкнул сына по лбу, только качнув головой.
— Не набью! Вкуфно! — проглотив содержимое рта, Туаньцзы подлизывающе улыбнулся отцу.
Лу Чанго больше ничего не сказал, а просто подхватил тяжеленный мешок и отнес его в кухню. Малыш семенил следом, не забывая дожевывать то, что успел спрятать в кулаке.
— Папа, а что ты будешь делать? А это вкусно? — крутился вокруг отца малыш, сгорая от любопытства.
— Вкусно. Вот только тебе достанется всего один кусочек, — ответил Лу Чанго, пока Эртэн подбрасывал дрова в очаг.
— А? Ну почему-у-у? — надул губы Туаньцзы, явно огорченный таким раскладом.
— Потому что ты только что умял целую кучу. Это тебе наказание за таскание без спроса.
— Ну ладно...
Раскалив котел, Лу Чанго плеснул воды, засыпал сахар и, дав ему распуститься на слабом огне, добавил тягучую солодовую патоку. Дождавшись, пока сироп загустеет и начнет тянуться тонкими нитями, он высыпал туда всю массу воздушного риса и принялся энергично орудовать палочками, следя, чтобы каждая крупинка покрылась сладкой глазурью.
Затем липкую массу переложили на плоский деревянный поднос, застеленный чистой тканью. Быстро раскатав её до ровного слоя, Лу Чанго оставил сладость остывать. Пока первая партия доходила до кондиции, он принялся за следующую.
Едва успел раскатать вторую порцию, как первая уже затвердела. Острым ножом он нарезал пласт на аккуратные квадраты и убрал готовые хрустящие коврижки в сухие холщовые мешки. В итоге из семи цзиней риса вышло три пухлых мешка отличного угощения.
Когда со всеми снедью и сладостями было кончено, стемнело. Пришло время готовить ужин.
Зимой нет ничего лучше согревающей баранины, да и горячий хого приходится как нельзя кстати. А если объединить то и другое, получается и вовсе идеальное блюдо. Поэтому на ужин планировалось лишь одно угощение — бараний хого. Впрочем, ради баланса питательных веществ Лу Чанго промыл целую корзину свежей зелени: её можно будет опустить в кипящий бульон в конце трапезы.
Устраивать хого в жилой комнате было неудобно — потом вечно держится въедливый запах жира. Для этого Лу Чанго еще с утра обустроил парадный зал. Повесил на петли плотные двери, чтобы перекрыть дорогу ледяным сквознякам, превратил обеденный стол в согревающий стол-котацу, чтобы ноги не мерзли, а по четырем углам расставил жаровни с раскаленными углями. Само собой, пришлось позаботиться и о проветривании, чтобы никто не угорел.
Закончив с кушаньями, Лу Чанго отправился за мужем и сыном.
Когда он вошел, Су Циньюнь как раз убаюкал маленького Эрбао — тот уснул крепким сном и в ближайшее время просыпаться не собирался. В парадном зале кан не обогревался, поэтому там было свежее, чем в спальне. Лу Чанго помог сыну одеться потеплее и проследил, чтобы супруг тоже накинул плотный халат.
Едва застегнув пуговицы, сорванец радостно выскочил в зал. Однако, переступив порог, он неожиданно замер: засахаренный боярышник на палочках, на который он заглядывался перед каждым приемом пищи последние несколько дней, куда-то исчез!
— Папа! — ошеломленный малыш ткнул пальчиком в пустое место и обернулся к вошедшему отцу. — Засахаренные ягоды пропали! Их что, мышки утащили?
— Никто ничего не утаскивал, я вынес их во двор.
Услышав это, Сяо Туаньцзы вихрем вылетел во двор, но тут же прибежал обратно:
— Нету там ничего! Только тряпки какие-то!
— На них и лежит. Я накрыл всё чистой тканью, чтобы пыль не летела, — пояснил Лу Чанго, наливая супругу пиалу ароматного бульона. — Туаньцзы, садись за стол, пора ужинать.
Су Циньюнь окликнул сына, который уже вознамерился снова бежать на разведку.
— Ой, иду! — при слове «ужинать» сорванец моментально забыл о боярышнике и припустил к своему месту.
Лу Чанго усадил карапуза на специальный высокий стульчик, повязал ему слюнявчик и положил в миску хорошенько разваренной, тающей во рту баранины.
— Муженек, а чем займемся завтра? — спросил Су Циньюнь.
— Будем лепить пельмени-цзяоцзы. Ну и нужно заранее переработать всё мясо, которое пойдет на праздничный стол в эти дни, — ответил Лу Чанго, отправляя супругу в пиалу отборный сочный кусок.
— И бублички делать! — с набитым ртом подал голос Туаньцзы.
— Ладно-ладно, слеплю тебе пару булочек-баоцзы.
После сытного ужина Су Циньюнь забрал малыша и вернулся в теплую спальню. Лу Чанго собрал посуду и перепоручил мытье Второму Вьюну, а сам принес в комнату три бадейки с горячей водой. Распарив ноги всем семейством, они улеглись спать.
* * *
На двадцать шестой день двенадцатого месяца Лу Чанго запланировал заготовку пельменей.
Фарш приготовил восьми видов, разделив их на три категории: чисто мясные, овощные и смешанные.
Для мясных взял говядину, свинину и баранину. Из смешанных вариантов сделал начинку из чесночного стрелкового лука с креветками, курятину с бамбуковыми побегами и классическую свинину с пекинской капустой. А для любителей постного приготовил начинки из сочной моркови и из капусты с древесными грибами.
Замесив и приправив все восемь видов фарша, Лу Чанго принялся раскатывать сочни. Когда вся подготовка завершилась, день уже перевалил за полдень. Быстро убрав рабочее место, он приготовил простой обед, а сразу после еды без передышки принялся лепить цзяоцзы.
Каждого вида требовалось налепить по шестьдесят штук — в общей сложности выходило четыреста восемьдесят пельменей! На эту кропотливую работу у него ушел целый остаток дня.
* * *
Двадцать седьмое число посвятили подготовке продуктов к праздничным дням.
Потрудишься сейчас — зато на Новый год сможешь отдыхать со спокойной душой. Разумеется, Лу Чанго мог позволить себе такой подход только благодаря наличию пространственного хранилища. Не будь его, птицу и рыбу пришлось бы забивать непосредственно перед подачей на стол.
Помимо разделки мясных туш и птицы, требовалось перемыть гору овощей. Картофель, таро, белую редьку — всё почистили, нарезали кубиками, ломтиками и соломкой, после чего разложили по глубоким чашам и убрали в хранилище.
Когда все съестные припасы и напитки были полностью готовы, время окончательно устремилось к концу года. И вот, наконец, настал долгожданный канун Нового года — чуси.
Позавтракав, Лу Чанго достал заготовленные парные надписи-дуйлянь, ажурные бумажные узоры на окна и праздничные фонарики, разложив всё это в парадном зале.
Сегодня предстояло украсить дом. Покормив и уложив спать маленького Эрбао, Су Циньюнь вызвался помочь супругу.
Всего было куплено пять пар новогодних надписей: для воротных столбов, главного дома, парадного зала, западного флигеля Сяо Туаньцзы и для кухни. Изначально Лу Чанго собирался ограничиться четырьмя парами, но, рассудив, что цифра «четыре» созвучна слову «смерть» и не предвещает ничего хорошего, решил прикупить еще один комплект для кухни.
— С чего начнем клеить надписи? — спросил Су Циньюнь, подходя к мужу.
— Надписи я беру на себя, а ты займись бумажными узорами на окна. Если где-то не дотянешься, кличь Большого Вьюна — Датэна, он поможет.
С этими словами Лу Чанго отобрал самые большие парные надписи для ворот и изображения богов-хранителей дверей.
— Хорошо, — кивнул супруг.
Крутившийся рядом малыш, услышав разговор, тут же звонко заявил о готовности внести свой вклад:
— Папа! Я и Эртэн будем вешать маленькие фонарики! — Сяо Туаньцзы подбежал к отцу, демонстрируя зажатый в кулачке красный фонарик.
Эти маленькие фонарики Лу Чанго купил специально, чтобы развесить на двух фруктовых деревьях во дворе. В углу же стояли два больших фонаря — их надлежало закрепить по обе стороны от главных ворот.
— Договорились. Ты и Второй Вьюн отвечаете за деревья.
Распределив обязанности, все принялись за дело. Лу Чанго клеил парные надписи и богов-дверников, Су Циньюнь вместе с Датэном украшал окна бумажными узорами, а Сяо Туаньцзы с Эртэном орудовали во дворе.
Поскольку малыш был слишком мал и не доставал до веток, Эртэн аккуратно обвивал его талию стеблем и поднимал на нужную высоту.
— Эртэн, я хочу повесить вот туда! — Туаньцзы в одной руке держал фонарик, а другой усердно тыкал в выбранную ветку.
"Сделаем", — отозвался Второй Вьюн, бережно доставляя маленького хозяина к указанному месту.
Оказавшись у ветки, Туаньцзы зацепил за неё петельку фонарика, а затем легонько ткнул его пальчиком, заставляя красное яблочко качаться взад-вперед.
— Красота-а-а!
"Угу-угу... Загляденье", — безбожно фальшивил Второй Вьюн, одновременно развешивая остальные фонари и тут же подсовывая карапузу следующий.
Эртэну приходилось крутиться на два фронта: следить за малышом, вовремя снабжать его новыми фонариками и параллельно выполнять основную работу. Если бы они ждали, пока сорванец сам всё развесит, праздник наступил бы гораздо быстрее. К тому же лиане приходилось потихоньку перевешивать за карапузом фонарики, закрепляя их как следует. В общем, вся работа фактически легла на зеленые плечи Эртэна, а задача Сяо Туаньцзы сводилась к тому, чтобы получать удовольствие.
К тому моменту, как деревья засияли яркими алыми сполохами, Лу Чанго окончил поклейку надписей и божеств, а Су Циньюнь завершил украшение окон.
Оглядев преобразившийся двор, Сяо Туаньцзы восторженно ахнул и с гиканьем принялся носиться по территории, после чего выскочил за ворота полюбоваться большими фонарями.
— Папа, до чего же красиво! Всё такое красное-красное!
— На Новый год всё и должно цвести алым цветом. А завтра наш Туаньцзы наденет новенькие одежки, — с улыбкой произнес Су Циньюнь.
— А одежки тоже будут красными? — карапуз гордо вскинул подбородок, всем видом демонстрируя, что ничего, кроме красного, надевать не намеревается.
— Конечно, красными.
Едва закончили с украшением, как к воротам подоспели Ли Тугэнь и Ли Сяоминь. Каждый держал в руках по тяжелой корзине с гостинцами. Лу Чанго отказываться не стал и с благодарностью принял дары. Впрочем, отпускать гостей с пустыми руками не собирался: на прощание он вручил каждому по корзине со сладостями, сушеными фруктами и вяленым мясом.
Пообедав, Лу Чанго принялся за приготовление праздничного новогоднего ужина. Большой Вьюн помогал ему на кухне, а Второй Вьюн был полностью поглощен присмотром за детьми — свободного времени у него не оставалось совсем.
Завтра наступал новый год, и привычная угрюмая атмосфера, царившая в деревне из-за тяжелых времен, наконец уступила место густому, радостному духу праздника. Перед воротами каждого дома качались алые фонари. Семейства побытнее даже накупили красной бумаги, чтобы нарвать узорных фонариков и развесить их на деревьях. Вся деревня казалась нарядной, пламенеющей и преисполненной веселья.
Сяо Туаньцзы, сжимая в ручонке засахаренный боярышник на палочке и подперев бока расшитой сумочкой-нессесером, которую ему сшил папа Су, отправился на прогулку. Сумочка была доверху набита конфетными фигурками и хрустящим печеньем. Прихватив с собой Большого Черныша — Дахэя, малыш гордо шествовал по улице, с удовольствием хвастаясь перед деревенской детворой своими сокровищами.
Он гулял долго, пока полностью не раздал все сладости друзьям, и только тогда с чувством выполненного долга вернулся домой.
Смеркалось. Второй Вьюн отправился к воротам и зажег фитили в двух больших фонарях.
Увидев, что отец одно за другим заносит в парадный зал истекающие соком блюда, Сяо Туаньцзы радостным вихрем влетел следом.
— Ва-а-ау! Сколько мяска! — завопил сорванец и уже протянул было ручонку за самым аппетитным куском.
— Туаньцзы, сначала нужно дождаться всех, подворовывать нельзя, — тут же окликнул его Су Циньюнь.
Попавшийся с поличным карапуз молниеносно убрал руки за спину, а на его мордашке появилось смущенное выражение:
— Туаньцзы не кушает, Туаньцзы просто хотел нюхать...
В новогоднюю ночь принято бодрствовать и встречать праздник, поэтому пиршество растягивается на долгие часы. Начинают ужин с зажжением первых светильников, а заканчивают далеко за полночь — и это совершенно нормально.
Лу Чанго приготовил сразу два хого. Один — с прозрачным и нежным бульонным наваром из курицы и моркови. Второй — на чистом арахисовом масле, щедро приправленный жгучим перцем и сычуаньским пряным перцем: аромат стоял невероятный, а сам бульон был душистым, острым и доводящим до приятного онемения.
Сам Лу Чанго питал слабость к острой кухне. Конечно, он мог есть и пресную пищу, но с перчинкой аппетит разгорался куда сильнее.
Заметив, с каким наслаждением отец уплетает кушанья из своего котла, Сяо Туаньцзы сгорал от зависти.
— Папа, я тоже хочу из того котлика! — карапуз ткнул пальчиком в дымящуюся пряную юшку.
— Там очень остро, ты не сможешь есть, — покачал головой Лу Чанго.
— Ну да-а-ай попробовать... — в глазах малыша вспыхнула такая отчаянная жажда, будто от этого зависела его жизнь.
Дети устроены именно так: стоит запретить — и им подавай это пуще прежнего. Чем категоричнее отказывают взрослые, тем сильнее разгорается детское упрямство.
В конце концов Лу Чанго сжалился и выудил из острого котла один тонкий ломтик мяса.
Результат не заставил себя ждать: через секунду Сяо Туаньцзы уже сидел с глазами, полными слез.
— Ну что, еще хочешь? — с улыбкой спросил Су Циньюнь, наливая сыну чашку теплой воды.
— Хочу! — карапуз залпом осушил чашку, хлюпнул носом и мужественно отправил острый кусочек в рот.
Надо признать, любовь к острому — штука заразительная.
Лу Чанго угостил сына еще двумя ломтиками, но когда тот затребовал четвертый, отрезал:
— Маленьким детям нельзя есть много острого, живот заболеет.
Сяо Туаньцзы хлопнул мокрыми ресницами, утер слюнки и, вздохнув, уткнулся в свою миску.
Ой, как жжет! Надо срочно заехать рисом!
Разгар трапезы прервал плач из спальни — проснулся маленький Эрбао.
Вообще-то, пробудившись, младенец не стал сразу заходить с крика: он лишь похлопал чистыми, словно промытые росой глазенками, оглядываясь по сторонам. Но стоит сообразить, что знакомого родного запаха рядом нет, как малыш затянул во все горло:
— У-а-а-а!..
Услышав голосок сына, Су Циньюнь на инстинктах отложил палочки и порывался встать, но муж удержал его за плечо:
— Сиди, ешь. Я сам принесу.
Забрав младенца в парадный зал, Лу Чанго напоил его молоком, а затем долго укачивал, размеренно шагая по комнате. Пока кроха успокоился и снова заснул, прошел целый час с лишним.
Отнеся ребенка обратно в спальню, Лу Чанго вернулся к столу — наступал черед второго захода. Су Циньюнь и Сяо Туаньцзы к тому моменту уже наелись до отвала и устроились на теплом кане, увлеченно собирая деревянную мозаику-пазл.
Когда посуду убрали и стол привели в порядок, часы показывали уже десятый час вечера.
Захватив корзину с калеными семечками и орехами, Лу Чанго позвал родных в жилую комнату.
Перевозбужденный Сяо Туаньцзы даже и не думал о сне. Он приставал к родителям, умоляя сыграть с ним в «летучие шахматы» — еще один трофей, полученный за ежедневные отметки в системе.
Игровое поле представляло собой квадратный отрез выделанной воловьей кожи, а фигурками служили дракон, феникс, тигр и черепаха, искусно выточенные из разноцветного смальтового стекла. Игральная кость была вытесана из иссиня-черного нефрита, а точки на ее гранях блестели натуральными рубинами.
Сяо Туаньцзы понятия не имел, насколько драгоценен этот набор, зато точно знал: игра — безумно интересная! К тому же малый обладал невероятным везением: из десяти бросков восемь раз ему выпадала заветная шестерка.
Продержавшись три партии, сорванец не выдержал: так и заснул прямо на одеяле, уткнувшись носом в перину.
Сидевший рядом Су Циньюнь тоже клевал носом, его веки слипались сами собой.
— Устал? Ложись спать, — Лу Чанго аккуратно собрал элементы игры.
— Нельзя... надо встречать Новый год... — Су Циньюнь мотнул головой, пытаясь отогнать дремоту, но без особого успеха.
— Я подежурю за двоих.
Ласково шепнув это, Лу Чанго переложил супруга к дальней стене, уложил карапуза посередине и заботливо укрыл обоих теплым одеялом. Ощутив убаюкивающее тепло, Су Циньюнь свернулся калачиком и тут же погрузился в глубокий сон.
* * *
Наступило утро первого дня нового года. Лу Чанго поднялся ни свет ни заря.
«Система, отметка».
[Динь! На 215-й день побега от бедствий отметка успешно выполнена. Получено: десять цзиней риса, десять цзиней пшеничной муки, а также по десять цзиней свинины, говядины и баранины.]
[Получена случайная награда: Новогодний подарочный набор.]
[Награды помещены в пространственное хранилище.]
Глянув на полученные сокровища, Лу Чанго первым делом подумал, что в программе произошел сбой.
«Система, с тобой всё в порядке? Чего это ты так раздобрилась?» — дипломатично уточнил он.
«А что не так? — удивился ментальный голос. — А-а, ты про награды! Так это же новогодний спецвыпуск! Через пару дней всё вернется на свои рельсы».
«Ого. А вы, оказывается, умеете проявлять чуткость».
«А то! Душевный подход к пользователям — главный предмет гордости нашего отдела отметок!» — с достоинством отрапортовала система.
«Ну да, если уж у нечеловеческой программы есть виртуальная женушка, то о душевности тут явно знают не понаслышке», — мысленно ухмыльнулся Лу Чанго.
Завершив утренний ритуал с отметкой, Лу Чанго умылся, почистил зубы и отправился на кухню варить пельмени.
Сяо Туаньцзы, хоть и уснул накануне поздно, проснулся едва ли не раньше всех: малыша подгоняла важная мысль о том, что сегодня предстоит идти по деревне, поздравлять взрослых и собирать красные конверты-хуанбао со сладостями!
Первым делом карапуз заглянул под свою подушку и обомлел: там лежали два пухлых алых конверта!
Сияя от восторга, Туаньцзы сжал подарки в кулачках и аккуратно спустил ножки с кровати.
Отец еще с вечера приготовил для него праздничный наряд и оставил его на стуле у изголовья.
Сегодняшнее одеяние Сяо Туаньцзы было ярко-красного, кумачового цвета, расписанное золотым шитьем в виде драгоценных слитков-юаньбао и старинных медяков. В комплект входили теплые сапожки из мягкой овечьей шерсти и белоснежная шапочка из кроличьего меха, сшитая единым целым с варежками на шнурке — чтобы сорванец случайно не потерял их во время прогулки.
Нарядившись в новенькие одежки и надвинув пушистую шапку, Туаньцзы бережно спрятал оба красных конверта в глубокий передний карман халатика и на цыпочках выскользнул из спальни.
Едва сделав шаг за порог, он увидел отца, выходящего из кухни, и с радостным писком устремился к нему.
— Папа, с Новым годом! — звонко выкрикнул малыш, задирая голову.
Вчера папа Су строго-настрого наказал: встречая взрослых, нужно обязательно говорить эти слова — и тогда в ответ тебе щедро отсыплют конфет и хрустящих печений!
— И тебя с праздником. Беги ко Второму Вьюну, умывайся — и за стол, пельмени остыть успеют, — спокойно отозывался Лу Чанго и проследовал мимо.
Сяо Туаньцзы так и застыл на месте с открытым ртом.
А где же сладости?! Позвольте, папа Су же обещал, что за поздравление сразу дают вкусняшки! Неужели обманул?!
Послушно почистив зубки и умывшись с помощью лианы, карапуз прибежал в парадный зал и с порога завел ту же песню:
— Папа, с Новым годом!
Лу Чанго лишь добродушно кивнул и продолжил накрывать на стол.
Туаньцзы не выдержал:
— Папа! Туаньцзы сказал: «С Новым годом!», а почему ты не даешь мне конфетки и печеньки?!
— Вон там лежат, иди сам возьми, — Лу Чанго небрежно указал рукой на низенький столик, где стояли две вазы, приготовленные для деревенской детворы.
Малыш сделал пару шагов к столику, но тут же спохватился и замер:
— Нет! Это ты должен мне их вручить!
Лу Чанго воззрился на сына с немым вопросом: «А в чем, собственно, разница?»
Наблюдавший за этой картиной Второй Вьюн не выдержал и подал голос:
"Хозяин, ну ты и нетесаный чурбан! Маленькому хозяину важен сам ритуал! Ему нужно, чтобы угощение вручили как подарок за поздравление, а ты посылаешь его забирать всё самому!"
Опустив взгляд на сына, Лу Чанго увидел в его глазах такое истовое, трепетное ожидание, что не удержался от смешка. Надо же, экий ценитель ритуалов выискался в таком нежном возрасте!
— Ладно-ладно, держи, — Лу Чанго подошел к вазам и зачерпнул добрую горсть пестрых конфет и хрустящих коржиков.
Увидев в отцовских ладонях целую гору сокровищ, Сяо Туаньцзы от счастья расплылся в широченной улыбке и суетливо распахнул свою сумочку-нессесер:
— Папа, сыпь прямо сюда!
— Ну что, сладости получены, теперь можно и за пельмени приняться? — с иронией поинтересовался отец.
— Можно-можно!
Карапуз вприпрыжку взобрался на свой высокий стульчик, заботливо поправил меховой слюнявчик, но внезапно спохватился, оглядывая комнаты:
— Папа, а где папа Су? Почему он не выходит? — Туаньцзы с зажатой в кулачке ложкой уставился на двери спальни.
— Давай сначала поедим мы, а когда твой папа проснется, я сварю ему свежих.
— О-о-о! Понятно!