[Система, отметка.]
[Динь! Отметка на двадцатый день бегства от бедствий прошла успешно. Награда: два цзиня риса, два початка сладкой кукурузы, пять мягких конфет. Награда помещена в системное пространство.]
Закончив привычный ежедневный ритуал, Лу Чанго достал из пространства сладкую кукурузу, разломил пополам каждый початок и выложил в пароварку к баоцзы.
Пять мягких конфет он уложил прямо у подушки старшего малыша.
Вскоре из комнаты, громко топоча семенящими ножками, выскочил Сяо Туаньцзы.
— Папа! Конфетки-тягучки! — Малыш протянул обе пухлые ладошки, показывая пять заветных сладостей, а его румяное от восторга личико так и сияло.
— Угу. Сладости достаются только самым послушным детям, — небрежно отозвался Лу Чанго.
— Туаньцзы самый послушный!
Покончив с завтраком, Лу Чанго принялся за заготовку лапши из картофельного крахмала. Крахмал, просохнув за сутки, превратился в сухую пудру.
Троица ребятишек во главе с Ли Тугэнем заявилась в дом Лу точно по часам, без лишних слов принимаясь за дело. Тугэнь хлопотал на кухне у печи, разводя огонь под котлом, Ли Сяоминь собирала во дворе высохший крахмальный порошок, а её младший брат, Ли Эрнюй, у колодца старательно мыл бамбуковые рейки.
Когда всё было готово, началась переработка. Лу Чанго взял чистый деревянный таз, засыпал туда крахмал и влил ровно столько воды, сколько требовалось. Замешав хлопьевидную массу, он вымесил её в гладкий, упругий ком и заложил в пресс для лапши. Из поддонника в кипящую воду струйками хлынули полупрозрачные нити. Сварившуюся лапшу тут же отлавливали и подставляли под ледяную струю. Затем остывшие нити поддевали бамбуковой рейкой и относили сушиться под палящее солнце.
Дальше пошла монотонная работа: замесить, отпрессовать, отварить, охладить, развесить.
Понаблюдав за процессом, ребятишки быстро схватили суть и перераспределили обязанности. Ли Сяоминь, набившая руку на стряпне, взяла на себя замес. Лу Чанго встал у пресса. Её брат Ли Эрнюй подкидывал дрова в очаг и следил за варкой, а Ли Тугэнь принял на себя заключительный этап — развешивать лапшу на сушилах.
Дело пошло вчетверо быстрее. За одно утро весь картофельный крахмал переработали в ровные длинные нити. Теперь двор пестрел развешанной лапшой, которой требовалось два-три дня, чтобы окончательно просохнуть.
Спустя три дня лапша звонко хрустела на солнце. Из тысячи семисот пятидесяти цзиней картофеля получилось двести сорок цзиней сухой лапши — примерно один цзинь готового продукта на семь цзиней клубней. Связав её пучками по два цзиня, Лу Чанго получил ровно сто двадцать снопов. Десяток отправился на кухню, а остальные исчезли в хранилище пищи.
Шёл двадцать третий день с момента активизации системы отметок. До нашествия саранчи оставалось всего семь дней.
Белую редьку, пекинскую капусту и картофель уже убрали. На полях оставались му батата, пол-му таро да полтора му заливного риса. Батат посадили только в мае, по-хорошему убирать его следовало в конце сентября или начале октября. Однако дожди иссякли, земля от засухи и налёта саранчи вот-вот должна была растрескаться в камень, а изголодавшиеся крестьяне ринулись бы «помогать» с уборкой без всякого приглашения. Дождись Лу Чанго срока — остался бы ни с чем.
Взвесив всё, Лу Чанго решил копать батат немедленно. Время поджимало, а сам участок находился на отшибе, так что Лу Чанго поступил просто: отправил ночью на работу Большого Вьюна и Второго Вьюна.
Утром, едва открыв глаза и переступив порог, Лу Чанго застыл. Весь двор до забора был завален бататом, а ворота наглухо забаррикадировала гигантская гора плетей.
Лу Чанго обомлел.
Поскольку все клубни сгружали ближе к выходу, под ворохами зелени ворота скрылись полностью. На беду, его младший муж сегодня встал ни свет ни заря, лишив Лу Чанго возможности заставить вьюны замести следы до пробуждения супруга.
Глядя на забитый до отказа двор, Су Циньюнь долго не мог вымолвить ни слова.
—…Муж мой, ты что же, среди ночи ходил копать батат? — наконец выговорил он.
Даже если сроки жмут, стоит ли так изнурять себя? Впрочем, Циньюнь отчётливо помнил, как засыпал под боком у мужа. Неужели тот поднялся среди ночи и в одиночку…
Взгляд Су Циньюня наполнился трепетной благодарностью и жгучей виной.
— Муж мой, тебе пришлось так тяжело…
«Сколько же сил отдаёт этот человек ради семьи!»
«Что за дивные картины рисует воображение моего супруга?» — подумал Лу Чанго, но промолчал.
Су Циньюнь сам додумал всю историю от начала до конца, не потребовав от мужа ни единого слова объяснений. Лу Чанго оставалось лишь благоразумно молчать.
В тот миг Су Циньюнь даже не подозревал, что упустил шанс заглянуть в совершенно иной, удивительный мир.
А трудившиеся всю ночь Большой и Второй Вьюны, чьи заслуги беззастенчиво присвоил хозяин, могли лишь молча сокрушаться о несправедливости бытия…
* * *
Раз уж батат очутился во дворе, к завтраку подали пареные клубни. Хоть они проросли всего два месяца и не успели набрать полную силу, вкус оказался отменным — сладким и вязким. Сяо Туаньцзы уплетал их за обе щеки.
Впрочем, у батата имелся один неловкий побочный эффект. Издав пару звонких громких звуков, малыш залился краской и смущённо зажмурился, спрятав личико в ладошках.
Из-за ранней уборки урожайность упала: с одного му удалось собрать около двух тысяч четырехсот цзиней батата.
С таро дело стояло проще — его обычно убирали в августе, так что месячная спешка почти не повредила клубням, разве что они вышли чуть мельче. С пол-му собрали тысячу шестьсот цзиней, что весьма недурно. Таро перерабатывать не стали, и сразу отправили на хранение в хранилище пищи.
Батат же, по примеру картофеля, пустили наполовину на крахмальную лапшу. Урожайность по крахмалу у него оказалась выше: один цзинь лапши выходил из шести цзиней клубней. В итоге из тысячи двухсот цзиней батата вышло двести цзиней лапши. Их связали в сотню двухцзиневых снопов; пять оставили на кухне, остальное спрятали в хранилище пищи.
Когда основные хлопоты завершились, июнь подошёл к концу. Считанные дни отделяли деревню от первого налёта саранчи.
* * *
Июнь канул в прошлое; наступил первый день седьмого месяца.
Лу Чанго возвращался с поля в компании деревенских мужиков, закончивших полив. Крестьяне на ходу оживленно переговаривались, а Лу Чанго молча шагал рядом, не вмешиваясь в разговор.
Вдруг его рука молниеносно взвилась в воздух, сжав пальцы в кулак. Идущие рядом сельчане заметили этот выпад.
— Охотник Лу, ты чего там сцапал? — полюбопытствовал один из них.
Лу Чанго разжал ладонь. На ней лежала раздавленная крылатая тварь.
— Это ещё что за козявка?
— Кто её знает… Вроде видал где-то…
Остальные сгрудились посмотреть. Один случайно задрал голову и ткнул пальцем в ветку:
— Гляньте-ка, на дереве точь-в-точь такая же сидит!
Так и не вспомнив название насекомого, мужики махнули рукой и пошли дальше, мерно поскрипывая коромыслами.
Лу Чанго беззвучно стряхнул мёртвую саранчу и на ближайшем повороте свернул к своему дому.
Два дня спустя эти насекомые перестали быть редкой экзотикой. Теперь они то и дело пролетали в воздухе по нескольку штук, а кроны деревьев были усыпаны ими.
Кто первым догадался попробовать их на вкус — неизвестно, но деревенские мальчишки наладились ловить саранчу и жарить её на углях. Сперва играли на проигрыш: уступивший в забаве должен был съесть зажаренную козявку. Однако хрустящее лакомство неожиданно пришлось детворе по вкусу, и вскоре сорванцы уже вовсю разгуливали по улицам с нанизанными на прутики жареными тушками.
Отдыхавший в тени старого баньяна седой дедушка обратил внимание на угощение в руках мелюзги.
— Даху, это что у вас такое? — окликнул он ребят.
— Жареные жуки, дядюшка! Вкусные — страсть! Третий двоюродный дедушка, хочешь попробовать?
Мальчуган протянул прутик. Старик присмотрелся к зажаренной тушке, и бровь его поползла вверх.
— Да ведь это же…
Спустя еще пару дней по деревне поползли тревожные слухи: надвигается саранча. Как выяснилось, пошли они от детворы, да только сами ребятишки не могли вспомнить, кто именно шепнул им об этом.
На шестой день седьмого месяца, наутро после того, как весть облетела деревню, Лу Чанго нанял десятерых сноровистых работников и за полдня полностью сжал свои полтора му заливного риса.
Он стоял на меже, холодным взором провожая стайки саранчи, кружившие в вышине, пока нанятые крестьяне с потом срезали налитые колосья. До масштабного бедствия оставались считанные дни — в середине месяца тучи насекомых закроют солнце. И те, кто побоязливее, глядя на торопливость Лу Чанго, тоже высыпали на поля всей семьёй. Ещё через пару дней, когда саранча стала виться над головами густыми вереницами, за серпы взялись даже самые неторопливые.
* * *
[Система, отметка.]
[Динь! Отметка на тридцать девятый день бегства от бедствий прошла успешно. Награда: два цзиня риса, три лепёшки, семь черри. Награда помещена в системное пространство.]
Настал девятый день седьмого месяца. Сжатый рис сушился на циновках уже трое суток. Лу Чанго поднял несколько зёрен и раскусил — они суховато хрустнули. Ещё дня три-четыре на солнце, и зёрна можно убирать в закрома.
Вот только тучи саранчи в небе становились всё гуще. Плотная, шевелящаяся завеса над головой выбивала из колеи, от одного вида жужжащей массы мурашки бежали по коже.
Циновками с рассыпанным золотистым зерном застелили весь двор, выплеснувшимся даже за ворота.
Лу Чанго с Су Циньюнем дежурили в главной горнице, а снаружи чуткий дозор несли Большой Черныш и Второй Черныш, отгоняя падких на поживу вредителей.
Впрочем, пока Лу Чанго оставался рядом, опасаться было нечего: против его психологической магии первого уровня крылатая орава ничего не могла поделать. Однако, чтобы не вызывать лишних подозрений у соседей, он сознательно пропускал отдельные особи, а затем сшибал их точными бросками деревянных плашек.
— Муж мой, саранчи всё больше… Давай завтра снимем всю зелень с огорода? — тихо предложил Су Циньюнь.
— Давай, — кивнул Лу Чанго.
Убранные овощи прослужат семье ещё какое-то время, а оставь их на грядках — всё дочиста сожрут ненасытные твари.