Когда Су Циньюнь проснулся, солнце уже поднялось высоко.
Распахнув дверь, он увидел, как Лу Чанго вытаскивает из амбара тяжелый каменный жернов.
— Муж, ты что затеял? — удивленно поинтересовался Циньюнь.
— Пора обмолотить просо, — ответил Лу Чанго, укладывая каменный каток посреди двора. Выпрямившись, он добавил: — Завтрак на столе, под крышкой.
— Хорошо.
Циньюнь направился к умывальнику почистить зубы и освежить лицо.
Обычные деревенские жители ходили обмолачивать зерно на общественный ток, где стояли два больших каменных жернова. Но тем, у кого имелся собственный инструмент, таскаться на другой конец села не требовалось.
Установив деревянную станину, Чанго водрузил на нее каменный каток. Затем притащил мешки с зерном, вывел черного коня и закрепил пеньковую сбрую. Работа закипела. Благодаря даровой лошадиной силе дело подвигалось быстро и без особых усилий. Первый мешок опустел в мгновение ока.
Позавтракав, Су Циньюнь выбежал во двор помогать. Вскоре подошел к концу и второй мешок. Чанго принес третий. Едва он развязал бечевку на горловине, как со стороны улицы донесся шум.
В ту же секунду за воротами оглушительно залились Дахэй и Эрхэй:
— Гав-гав!.. У-у-гав-гав-гав!
Не прошло и пары мгновений, как во двор вбежал игравший на улице Сяо Туаньцзы. Малыш на ходу напуганно звал отца:
— Отец! Тям... там столько народу!
Если Лу Чанго находился дома, малыш по любой мелочи первым делом бежал к нему. К эмфу он обращался лишь тогда, когда отца не было поблизости.
Сяо Туаньцзы уткнулся носом в ноги Чанго и крепко обхватил его голень:
— Они... они такие злые!
— Не бойся, я пойду гляну.
Чанго перевязал мешок, отцепил коня, отвел его к дереву и привязал к стволу. Лишь после этого направился к калитке.
— Я ненадолго, — бросил он мужу перед уходом.
Едва Чанго переступил порог, как лютые псы тут же смолкли и покорно отступили к его ногам, хотя и продолжали прищурившись следить за толпой. Особенно доставалось тем, кто не так давно уже забирался в этот двор с нечистыми намерениями — под тяжелыми взглядами собак у деревенских воришек мурашки бегали по спине.
Возглавлял процессию сам староста. Впрочем, большую часть толпы составляли бабы и тетушки — главные деревенские сплетницы и скандалистки.
— Ох, охотник Лу дома... — выдавил из себя подобие улыбки староста, увидав хозяина.
— Угу. Что-то стряслось, староста?
— Да тут такое дело... Нынче ночью у нескольких семей пропали куры, мука да зерно. Мы уже всю деревню обыскали, только твой двор и остался...
Подошедший Су Циньюнь услышал этот разговор. Даже он сразу уловил прозрачный намек, что уж говорить об остальных. На лицах некоторых тетушек буквально читалось: «Да все наше добро точно у них спрятано!».
Окинув толпу холодным взглядом, Циньюнь подал голос:
— Староста, вы что же, подозреваете, будто краденое у нас?
— Ну... — староста замялся, не ожидав такой прямоты.
— А разве нет?! — подскочила одна из злоязыких баб, смерив Циньюня ядовитым взглядом. — Вы только вчера вернулись, а ночью у половины села добро сгинуло! Где ему еще быть, если не у вас?!
Слыша эту нелепую ахинею, Циньюнь лишь усмехнулся:
— Следуя вашей логике, тетушка, когда нас с мужем не было дома, у нас утащили двух кур, пять мешков проса, да всю муку и соленья из кухни — стало быть, всё это прибрали к рукам вы? — Лицо его заледенело. — Так скажите, когда у вас будет свободная минутка, чтобы мы с мужем зашли да забрали свое назад?
— Ишь, язык-то какой распустил, змееныш...
Шепот из глубины толпы был тихим, но Чанго ледяным взором мгновенно вычислил говорившего. Тот от страха проглотил язык и тут же вжал голову в плечи, спрятавшись за чужими спинами.
— Эх, охотник Лу, ты бы хоть слово сказал... — обратился староста к молчаливому гиганту, надеясь на его благоразумие.
— Я во всем слушаюсь мужа, — отрезал Чанго.
Собравшиеся разочарованно зацокали языками. Те, у кого ничего не пропало, пришли лишь поглазеть на даровое представление и лезть на рожон перед Лу Чанго не собирались. Однако у тех, у кого с подворья увели птицу, обида перевесила страх.
— Да что вам стоит пустить нас взглянуть?! Мы ж не забирать чужое пришли!
— Вот именно! Чего так укрываться, если чисты? Или боитесь, что мы увидим лишнее?!
Циньюнь ничуть не смутился. Улыбнувшись еще холоднее, он проговорил:
— Надобно же, подняли шум на всю округу из-за какой-то мелочи. У нас вон полдвора вычистили, и то мы на весь свет не причитали. Вы случайно не вора опередить решили, подняв гвалт раньше всех?
— Ты!..
Глядя на своего обычно кроткого младшего мужа, Лу Чанго искренне изумился. С каких это пор у его А-Юня прорезался такой острый язычок?
Видя, что переспорить хозяев не выйдет, да и внушительная фигура охотника не предвещала ничего хорошего, староста вместе со скандальными бабами был вынужден убраться ни с чем.
Лишь Линь Цинжоу, плетущаяся в самом хвосте, обернулась и бросила на дом пристальный взгляд. Она была твердо уверена: пропажа вещей напрямую связана с Лу Чанго. Ведь обокрали аккурат тех, кто не так давно лазил в его усадьбу!
— Ты чего молчала?! — зашипела на нее идущая рядом мать, дернув за рукав. — У нас шесть лянов серебра сгинуло! Это же...
— Замолчи! — резко оборвала её Линь Цинжоу, и лицо ее исказилось от злобы. Схватив мать за руку, она ускорила шаг: — Сгинь с глаз, не позорься!
— Да как ты смеешь так с матерью разговаривать!..
Слушая брань женщины, Линь Цинжоу лишь поморщилась с глубоким отвращением. Кучка бестолковых идиотов! Едва заявились, как тут же накликали беду.
* * *
Проводив незваных гостей, Лу Чанго запер ворота.
Идший впереди Су Циньюнь постепенно остыл от вспышки гнева. Вспомнив, как он только что дерзил перед мужем, он мысленно всплеснул руками. В голове он судорожно подбирал оправдания на случай, если Чанго станет допрашивать его об этой перемене.
Однако Лу Чанго молчал, и Циньюнь не выдержал первым:
— Муж...
— М-м?
— Ты... ничего не хочешь спросить? — несмело начал он.
— О чем?
— Ну... почему я вдруг стал таким... резким.
— Хм, и впрямь, почему? — с улыбкой переспросил Чанго.
Ему действительно было любопытно. Ведь прежде Циньюнь лишь единожды сцепился с односельчанами — когда Линь Цинжоу пыталась навязаться к ним на постовой постой. Тогда его мужа легко заставили молчать. А нынче — надо же, дал такой отпор!
Циньюнь смешался:
* * *
«Какой-то слишком уж небрежный вопрос!» Впрочем, страстно желая поделиться мыслями, он не стал придираться. Ругаться он и впрямь не умел, зато отлично умел срисовывать чужие повадки.
— Я просто подумал: раз они нападают, буду отвечать их же оружием!
Выслушав его, Чанго не удержался от легкого смешка:
— Умница у меня муж.
И ведь не поспоришь — ход и впрямь точный.
Похваленный Циньюнь слегка задрал подбородок:
— Это называется: отплатить той же монетой!
"Ага, отплатить... Это ж та штука, про которую говорят — бить магией против магии!" — пробурчал висевший неподалеку Эртэн.
— Матия? А что это такое? — тихонько спросил Сяо Туаньцзы.
"Это такая ужасная сила, которая может превратить тебя в поросенка!"
— Ого-о! Правда?! — Глазенки малыша вспыхнули от восторга.
Пока малыш с Эртэном увлеченно обсуждали всемогущество магии, супруги вернулись к обмолоту. За разговорами Циньюнь снова вспомнил про утренний инцидент:
— Муж, как думаешь, кто же на самом деле стащил у них добро?
— Они сами.
— А? — Не понял Циньюнь.
— Обокрали ровно тех, кто лазил к нам, — пояснил Чанго.
— А-а?! — Ахнул Циньюнь, и тут до него дошло. — Выходит, пропавшее у них...
— Это наше добро, — Чанго подтвердил его догадку кивком.
— А... — Циньюнь помялся.
Чанго вскинул взгляд:
— Что такое?
— А сушеный редис... ты вернул?
—... Вернул, — выдержав паузу, соврал Чанго.
Оказывается, его младший муж до сих пор печется о тех двух кувшинчиках с острой редькой! Что ж, ложь во благо тут явно не повредит.
Услышав, что любимая редька снова дома, Циньюнь сразу просветлел.
* * *
Три дня ушло у Лу Чанго на то, чтобы обработать урожай проса с полутора му.
После шелушения потребовалось отделить мякину от чистого зерна. В итоге из девятисот с лишним цзиней сухого нешелушеного проса вышло шестьсот двенадцать цзиней белоснежного риса и около двухсот семидесяти цзиней отрубей.
Урожай этого года был полностью обработан.
Впрочем, в хранилище пищи у Чанго пылилась еще целая гора зерна — запасы за три года. Каждый год, помимо того, что уходило на еду, он откладывал не менее пятисот цзиней. За три года набралась почти полторы тысячи цзиней зерна! К тому же в июне, во время поездки в управу, он докупил риса и муки еще года на два вперед.
Сложив всё вместе, этих припасов с лихвой хватило бы, чтобы пережить любые суровые невзгоды и бедствия.
Так что награды от системы отметок казались Чанго скорее бесполезной роскошью. Хотя... подарки за непрерывные отметки и случайные бонусы бывали весьма недурны.
[ «Еще бы! — обиженно буркнула бы система, умея она говорить. — Я же их из собственного кармана выкраиваю!»]