— Я... — девица в белом отпор Ли Сяоминь проглотила, но спесь с неё не сошла.
По её упрямо вздернутому подбородку и вспыхнувшему взгляду было видно: отступаться она не намерена. Услышав издевательские слова Сяоминь о будущей «доле», она лишь сильнее утвердилась в своем намерении.
Сяоминь поморщилась. Бывает же такая непрошибаемая упертость!
— Вижу, сотрясать воздух бесполезно. Всё божья роса, — недовольно фыркнула Ли Сяоминь и, повернувшись к Су Циньюню, добавила: — Муж Лу, пойдём в дом. Чёрт с ними, нечего время тратить на глухонемых. Дождёмся дядюшку.
— Угу, — откликнулся Су Циньюнь и подозвал псов: — Дахэй, Эрхэй, ко мне!
Овчарки, услышав зов, ещё раз оскалились на незваных гостей, грозно рявкнули и лишь затем, гордо выпятив грудь, вернулись к хозяину.
Этот их величественный вид привёл Цзиньбао в полный восторг.
— Вот это псы! Ух, хваты! — Мальчуган с обожанием погладил сначала Дахэя, потом Эрхэя. — Завтра прикажу принести вам самого лучшего мяса!
Как-никак, спасители. Таких героев полагалось кормить от пуза.
* * *
Едва волкодавы отошли, старуха тут же зашипела на старшего сына, повелевая приволочь без чувств лежащего младшего. А едва испуг спал, наружу хлынула накопившаяся желчь. Ткнув корявым пальцем в сторону Су Циньюня, она зашлась в истошном крике:
— Ах ты, дрянь безобразная! Если с моим сыночком хоть что-то случится, я с тебя шкуру сдеру! Вот выдадим замуж мою дочку, и твой мужик вышвырнет тебя из дома как паршивого щенка! А ваших щенят-уродцев выкинет на дорогу — сдохнете под забором!
От такой гнусной ругани у Циньюня и Ли Сяоминь лица мгновенно темнели.
Сяоминь, чьим характером теперь мостовые мостить можно было, даже выжидать не стала. Выступив вперёд, она гаркнула прямо в лицо старухе:
— Заткнись, карга старая! Ещё одно слово — и я натравлю Дахэя и Эрхэя, они твоему любимчику оставшиеся яйца откусят!
— Ты...
— Матушка, умоляю, помолчи, — испуганно вмешался старший сын, придерживая рвавшуюся с кулаками мать.
Су Циньюнь, уже готовый спустить с цепи псов, досадно вздохнул. Жалость-то какая — не успел.
Заметив это досадующее выражение на лице гэера, старуха аж позеленела: этот паршивец и впрямь собирался стравить на неё собак!
* * *
В этот самый миг к дому подошли Лу Чанго и Ли Тугэнь. Из открытых ворот соседских дворов высыпали зеваки, так что возвращение охотника не осталось незамеченным.
Глазастая Сяоминь тут же срисовала фигуру Лу Чанго и на всю улицу завопила:
— Дядюшка Лу! Тут какие-то проходимцы приперлись, задирают мужа Лу, орут всякие мерзости! Дядюшку Циньюня аж до слёз довела эта свора!
Су Циньюнь застыл от неожиданности.
До слёз? Ну, это Сяоминь загнула. Ему было скорее противно и тошно, чем обидно.
Однако намёк девчонки он уловил мгновенно.
Когда Чанго быстрым шагом подошёл к воротам, первое, что он увидел, — красные от сдерживаемой обиды глаза супруга и его бесконечно беспомощный, обиженный взгляд.
Гнев в груди Лу Чанго мгновенно полыхнул всепожирающим пламенем.
— Что здесь происходит? Говорите.
Голос его звучал настолько ледяным, что даже привычная к суровому нраву охотника Сяоминь невольно сглотнула. Под этим тяжёлым, промораживающим до костей взглядом было трудно дышать.
Сяоминь старалась не смотреть дядюшке в глаза, а повернулась прямо к непрошеным гостям.
— Начну по порядку... Дядюшка Лу, помнишь ту кралю в белом? — Она ткнула пальцем в девицу.
Чанго бросил короткий, равнодушный взгляд в указанную сторону и процедил:
— Кто это?
Девица в белом, которая в глубине души всё ещё надеялась на чудо, от этих двух слов едва не лишилась чувств. Глаза её мгновенно налились слезами, а лицо пошло пятнами.
— Вот как... Стало быть, дядюшка её даже не помнит, — издевательски протянула Сяоминь, одарив девицу презрительным взглядом. — Да и то верно, на всякий мусор внимание обращать.
И Сяоминь от и до выложила всю историю. А то, что она опустила или не успела сказать, дядюшке прямо в разум доложила Эртэн, слив хозяину каждую мерзкую подробность.
Выслушав весь этот бред, Лу Чанго посмотрел на семейку напротив так, словно перед ним стояли уже готовые покойники.
Кроме девицы, никто из этих людей раньше Лу Чанго не видел. Точнее, они знать не знали, насколько лютым и беспощадным может быть этот мужчина. Казалось, сделай они шаг — и он снесёт им головы без тени сомнений.
Картина, нарисованная их дочерью и сестрой, рассыпалась в прах.
— Прошу прощения... Моя матушка переборщила с выражениями, — выдавил старший сын старухи, бледнея и кланяясь.
А сама карга, растеряв всю спесь, втянула голову в плечи. Впрочем, попросить прощения гордость ей так и не позволила.
Девица же в белом стояла ни жива ни мертва. Её воздушный замок рухнул. Желанный мужчина даже не вспомнил о её существовании.
Лицо девушки стало белее её платья, ноги подкосились. Поняв, что притворная кротость не сработала, девица закатила глаза и с тихим охом рухнула на землю.
Сяоминь лишь громко фыркнула:
— Ого! Поняла, что жалостью не взять, решила в обморок шмякнуться? Богатое притворство, ничего не скажешь!
Старший брат подхватил бессознательную сестру на руки и строго посмотрел на девчонку:
— Девица, попридержи язык!
— Я-то попридержу, а вы бы для начала подлости делать перестали! Смотрю на тебя — вроде с виду человек человеком, а в голове труха.
— Ты!..
— Что «ты»? Если у тебя сестра чужих мужиков из семей уводит, то и брат, видать, недалеко ушёл! — отрезала Сяоминь без тени смущения.
Ли Тугэнь, стоявший рядом, аж рот разинул от удивления — такой пробивной и боевой он свою сестру ещё не видел.
— А ты, старая, чего глаза вытращила?! — повернулась Сяоминь к карге. — Пасть такая грязная, будто вчера в отхожую яму головой нырнула!
— Ядовитая девка... — зашипела старуха, отступая.
— А вы, сваха Сюй? — Переводя «огонь» на стоящую в стороне сваху, рявкнула Сяоминь. — Пришла на бесплатный спектакль полюбоваться?!
— Да нет... что ты... — Сваха Сюй виновато ухмыльнулась, не зная, куда деваться от стыда.
— Да ты ничем не лучше их! За медяк готова чужие семьи рушить! Забыла поговорку «Разрушить брак — что разорить десять храмов»? Коли у самой жизнь не задалась, так надо другим нагадить?!
Боевой задор Ли Сяоминь сегодня зашкаливал. Она раздавала затрещины словесным кнутом направо и налево — досталось даже глазеющим со стороны соседям.
Цзиньбао смотрел на неё с искренним восхищением. Вот это баба! Вот это размах!
Заметив, что семейка пытается бочком убраться в свой двор, Цзиньбао упёр руки в бока и детским, но звонким голоском отчеканил:
— И не думайте, что так легко открутитесь! Тот сопляк обзывал меня и хотел поколотить, я всё помню! Слышите?! Завтра мой дядюшка приведёт стражу, и вас всех упекут в застенки! Будете всей семейкой тюремную парашу хлебать!
"Посмели оскорбить наследного принца — отправляйтесь на нары!"
Оскорбление особам императорской крови — преступление тяжкое, за такое и казнить могут, причём три поколения рода. Но Цзиньбао решил сжалиться: они же не знали, кто он. Пусть посидят в камере пару дней, ума-разума наберутся.
Старший сын старухи, услышав это уже во второй раз, нахмурился. Ребёнок не выглядел безумцем. Либо он болтает глупости, либо за его семьёй действительно стоят серьёзные чины из управы. Если второе... Дело дрянь.
* * *
Народ быстро рассосался. Услышав из дома оглушительный рёв Эрбао, супруги поспешили во двор.
Су Циньюнь подхватил заходящегося в плаче малыша на руки и унёс в комнату, а Лу Чанго поднял на руки Туаньцзы. Глазёнки старшего мальчика были красными от слёз.
Дворик был совсем крошечный, и домик продувался всеми ветрами — Туаньцзы слышал весь этот ор за воротами от первого до последнего слова. Ему скоро три года, он уже всё прекрасно понимает.
Даже Гоудань с братьями сидели ни живы ни мертвы, с испугом поглядывая на Дядюшку Лу: а вдруг он и впрямь приведёт им мачеху?
Чанго занёс Туаньцзы в горницу и долго, терпеливо объяснял сыну, что никакой «новой мамы» у них никогда не будет.
Успокоенный и снова весёлый Туаньцзы выбежал во двор, решив дать папе возможность наедине утешить муфу.
— А-Юнь, я виноват, — произнёс Лу Чанго, едва за ними закрылась дверь.
Один из его прошлых сослуживцев когда-то дал золотой совет: если жена злится — кайся сразу, не выясняя, в чём именно ты накосячил.
— В чём же ты виноват? — удивился Су Циньюнь.
Слыша, как точно слова мужа совпали с тем самым «советом сослуживца», Чанго внутри сжался.
Началось!
— Мне следовало быть ещё жестче с посторонними, — твёрдо высказался охотник. — Чтобы ни одна дрянь даже помыслить не смела уставиться на моё лицо.
Чанго и сам был в крайнем бешенстве. Была бы причина, а тут — какая-то нелепая, липкая дрянь на пустом месте. Ладно сам, но супруга-то за что обидели?
— При чём тут ты? — со вздохом улыбнулся Циньюнь.
Он-то уж грешным делом подумал, что муж и впрямь дал какой-то повод.
— Хороший муж обязан сам обрубать любые гнилые заигрывания на корню.
— Вот как? — спросил Циньюнь.
— Именно так.
* * *
Подпиравший стенку снаружи Цзиньбао, услышав это, с умным видом кивнул сам себе:
— Так вот почему к Дядюшке Лу вечно всякие мухи да бабочки липнут...
— Цзиньбао-гэге, ты про что? Я ничего не понял, — хлопая глазами, спросил Туаньцзы.
— Не понял — и ладно, тебе ещё рано такое знать, — Цзиньбао погладил малыша по мягкой макушке.
Стоявшая неподалёку Эртэн аж задрожала от возмущения. Ей до чесотки хотелось сбить спесь с этого наглого мальчишки.
"Кто тебе разрешал трогать голову маленького хозяина?! Снова мацаешь!"
Впрочем, хоть Ли Сяоминь и раскатала незваных гостей в блин, у Эртэн всё равно чесались лапы. На душе было скверно.
И потому...
Когда наступила глухая ночь и деревня погрузилась в сон, Эртэн вместе с Датэн тихо выскользнули из двора и направились к дому напротив.