— Папа...
Глубокой ночью Лу Чанго мгновенно очнулся ото сна, услышав тихий, жалобный зов.
Повернув голову, он заметил на лице Туаньцзы нездоровый, пылающий румянец.
Малыш затрепетал веками, и из его блестящих глаз выкатилась крупная слезинка, поползшая по щеке.
— Папа... У Туаньцзы головка болит... И глазки режет.
Видя это, Лу Чанго подхватил сынишку на руки и приложил ладонь к его лбу — тот горел огнем.
Опять жар.
— Тише-тише, милый, сейчас выпьешь лекарство, и всё пройдет, — баюкал его Лу Чанго, поднимаясь с кровати.
Ещё во время жизни в пещере, когда дети заболели, Ли Тугэнь купил у Системы немного снадобья, и у Лу Чанго кое-что оставалось.
Напоив Туаньцзы целебным отваром, он стал укачивать его, мерно шагая из угла в угол.
— Животик больше не болит? — тихо спросил он.
Еще вечером, купая сына, Лу Чанго заметил на его боку огромный синяк — сплошную багровую гематому, местами почти почерневшую. Тогда он сразу после мытья растер ушиб целебной настойкой, чтобы разогнать запекшуюся кровь.
—... Болит. И ручка болит, — Туаньцзы обиженно поднял левую ручку.
— Вот поспишь, и папа снова помажет тебя снадобьем.
— Угу...
Уютившись на руках у отца, под мерное покачивание малыш вскоре задремал. Убедившись, что сын крепко спит, Лу Чанго бережно уложил его обратно на постель.
* * *
На следующее утро, едва открыв глаза, Лу Чанго первым делом дотронулся до лба Туаньцзы.
Жар еще держался, но спал по сравнению с ночным приступом.
Вдруг лежащий рядом Су Циньюнь нахмурился и спустя мгновение открыл глаза.
— Муженек... Кха-кха... — его голос прозвучал совсем сипло, и он зашёлся сухим кашлем.
— Погоди, не разговаривай, — Лу Чанго прикоснулся к его лбу.
Горячки вроде нет.
— Горло болит?
— Угу... — Циньюнь кивнул и еле слышно добавил: — Голова раскалывается, и во всем теле слабость.
— И-я... и-я!
В этот момент проснулся Эрбао. Заболтав ножками, он затянул свое звонкое лепетание.
Перевернувшись на живот и увидав отца с папой, малыш резво пополз к ним.
— Па-па...
Шел уже конец восьмого месяца, и Эрбао почти исполнилось девять месяцев. Благодаря упорству Лу Чанго карапуз уже научился выговаривать «папа».
— Эрбао проснулся... — Су Циньюнь повернул голову к сыну и слабо улыбнулся.
— Полежи пока. Позавтракаем — и сразу к лекарю, — Лу Чанго поглядел на подползающего кроху и повернулся к супругу.
— Хорошо, — кивнул Циньюнь из-под одеяла.
— Па-па! — углядев родителя-гэера, Эрбао сменил курс и нацелился прямо на него.
Лу Чанго ловко перехватил шустрого карапуза и отнес в ноги кровати.
Сменив ему пеленку, он сунул малышу в ручонки бутылочку с молоком.
Эрбао уселся на перине, обхватив бутылочку обеими ручонками, и жадно заурчал носом, наконец-то затихнув.
Разобравшись со младшим, Лу Чанго взялся за старшего.
Выйдя ненадолго, он вернулся с тазом горячей воды.
Поставив таз на табурет, он достал растирку, подхватил Туаньцзы, перенес на край кровати и задрал на нем рубашонку, обнажая поясницу.
Заметив на боку брата темный синяк, Эрбао вынул изо рта соску.
— Бла-аг... Че-елный! — ткнул он пухлым пальчиком в Туаньцзы, забавно картавя.
— Я не черный! — обиженно возмутился старший.
— Че-елный...
Растерев между ладонями согревающую настойку, Лу Чанго предупредил:
— Папа начинает мазать. Будет больно — кричи.
—... Ладно, — пискнул Туаньцзы, со страхом сжавшись.
Малышу едва исполнилось три года, косточки еще совсем мягкие, так что Лу Чанго, желая разогнать запекшуюся кровь, вынужден был тщательно рассчитывать силу.
Он начал с легких гладящих движений, постепенно увеличивая нажим. Другой рукой он надежно придерживал сына за животик.
Когда нажим стал сильнее, у Туаньцзы на глаза навернулись слезы.
— Хнык... Папа, больно-о...
— Потерпи, маленький, еще чуть-чуть, и пройдет, — приговаривал Лу Чанго, сантиметр за сантиметром массируя потемневшую кожу.
Увидев, что брат плачет, Эрбао решил, будто отец его обижает, и спешно пополз на выручку.
— Бла-аг... Па-па... Бьет!
Су Циньюнь приподнялся на локтях и поманил малыша:
— Эрбао, ползи к папе.
— Па-па... Бла-аг... — застыл кроха, переводя недоуменный взгляд с одного родителя на другого.
— Па-па... Па-па... Плок-хой! — надул он губки, тыча пальцем в отца.
— Это почему же отец плохой? — Су Циньюнь скинул одеяло, подобрался ближе и подгреб сынишку под крыло, чтобы тот не мешал. — Отец... кха-кха... отец лечит братика.
— Ля-кярство...
— Верно. У братика болит бочок, а лекарство поможет, — Циньюнь показал на багровый ушиб на талии Туаньцзы.
Пусть Эрбао исполнилось всего девять месяцев, смышленый карапуз уже прекрасно понимал речи взрослых. И в кого только у него такой сообразительный умок?
Закончив втирать настойку, Лу Чанго достал из горячей воды полотенце.
Отжав его, он слегка встряхнул ткань, сбивая лишний пар, сложил в несколько слоев и приложил к больным ребрам Туаньцзы.
— Папа, горячо-о... — малыш попыжился, пытаясь отстраниться.
— Сейчас остынет, потерпи мгновение, — Лу Чанго бережно придерживал компресс.
Прогрев бок горячим полотенцем трижды, он вытер кожу сухой тряпицей и расправил одежонку сына.
— Ну вот и все, поднимайся.
Туаньцзы осторожно встал и покрутил талией.
— Не болит! — сияющими глазами он посмотрел на отца.
Закончив с поясницей, Лу Чанго закатал ему левый рукав. Вчера злобная старуха так въелась в ребенка, пытаясь уволочь его, что на ручке живого места не осталось от синяков.
Как только он закончил растирать руки малыша, трактирный слуга постучал в дверь и внес завтрак.
Приняв поднос, Лу Чанго заодно расспросил его о местных лекарях.
— В наших пограничных краях настоящих лечебниц нет — только частные лекари. Во Внутреннем городе принимает одна врачевательница, живет при Павильоне Вздымающегося Ветра. Знахарка отличная, да и больных берет без разбора, хоть богач, хоть бедняк.
«Павильон Вздымающегося Ветра?»
Лу Чанго нахмурился.
— А другие врачи есть?
— Именитые-то? Есть один, только живет во Внешнем городе. Поговаривают, прежде в самой столице императорским лекарем служил, да не угодил какому-то знатному вельможе во дворце, вот его сюда и сослали.
Слуга украдкой взглянул на постояльца, но по его непроницаемому лицу ничего не смог прочесть.
— Если господина это не смущает, можете наведаться во Внешний город. Лекарь тот обосновался в Шестом переулке, возле его дома аккурат сухая коряга стоит.
— Понял.
Заперев дверь, Лу Чанго внес еду в комнату.
Позавтракав, он достал тканевую перевязь и пристегнул Эрбао к груди.
Туаньцзы все еще слегка лихорадило, а короткие ножки совсем подкашивались, так что отец подсадил его к себе на спину.
— Папа, а куда мы идем? — обхватив отца за шею, спросил малыш.
— Твой папа приболел, идем искать лекаря.
Лу Чанго бережно подхватил Су Циньюня с кровати и опустил на пол:
— Ноги держат?
Цепляясь за крепкие руки мужа, Циньюнь медленно выпрямился:
—... Вроде ничего, пошли.
Впрочем, не успел он сделать и пары шагов, как Лу Чанго снова подхватил его на руки — уж больно шаткой и бессильной была его походка.
Вот так, с одним ребенком на груди, другим за спиной и взрослым мужем на руках, Лу Чанго сошел на первый этаж. К счастью, час стоял ранний и постояльцев в заборной зале почти не оказалось, иначе Су Циньюнь сгорел бы от смущения, и одним спрятанным на груди мужа лицом дело бы не обошлось.
Дежурившие у повозки Дахэй и Эрхэй, завидя хозяина, радостно тявкнули и спрыгнули на землю. Ночь выдалась душной, и псы спали снаружи, так что внутри экипажа воздух оставался свежим.
Усадив супруга в повозку, Лу Чанго спустил с плеч Туаньцзы, а Эрбао так и оставил висеть у себя на груди.
Внешний город отводился под поселение сосланных каторжников.
Здешний люд день-деньской отбывал повинность: корчевал пни, поднимал целину, пас скот. Другую часть осужденных зачисляли в штрафные войска — на войне им полагалось идти в первой шеренге, служа пушечным мясом, хотя смельчакам иногда удавалось смыть вину кровью и выслужить помилование.
Когда Лу Чанго въехал на улицы Внешнего города, рабочие бригады еще не отправились на промыслы. Увидев чужака, прибывшего из самого Внутреннего города, каторжане бросали работу и с любопытством зевали по сторонам.
Сверившись с указаниями слуги, Лу Чанго без труда отыскал жилище старого лекаря.
Остановив повозку подле высохшего дерева, он спрыгнул на землю и подошел к калитке.
Именуемый переулком порядок мало чем отличался от деревенской улицы: незамысловатые домишки в одну-две горницы, огороженные низеньким плетнем. Вся хозяйская жизнь просматривалась насквозь — исключительно ради удобства надзора. Так что появление богатой повозки не укрылось ни от одного глаза в округе.
— Иду-иду! — донесся из дома глуховатый дребезжащий голос.
Спустя мгновение на крыльцо вышел сгорбленный, седой как лунь старик.
— Чего надо от старого? — спросил он, подступая к плетню.
— Вы лекарь? — уточнил Лу Чанго.
Старик окинул его цепким взглядом с головы до ног, после чего задержал взор на младенце, прижатом к груди мужчины.
— Какой из меня лекарь... Так, врачую помаленьку. Дитя занедужило?
— Муж мой заболел, привез на осмотр.
— Гэер? — старик моментально смурно насупился. — Не врачую я ни гэеров, ни баб. Во Внутреннем городе лечит знахарка, к ней и ступай.
И он вознамерился уйти в дом.
— Вы про ту, что из Павильона Вздымающегося Ветра? — окликнул его Лу Чанго.
— А хотя бы и про нее! — старик обернулся, состроив недовольную гримасу. — Брезговал, что ли?
— У меня с Павильоном свои счеты.
Глядя на старика, Лу Чанго утвердился в мысли, что та знахарка — его ученица.
— Какие еще счеты могут быть важнее здоровья собственного мужа? Гордыню поубавить не судьба?
— Они едва не украли моего ребенка. Как по-вашему, стоит уступать? — безэмоционально произнес Лу Чанго.
Услышав это, старик застыл на месте. Помолчав некоторое время, он вздохнул и отворил калитку:
— Заходи.
Вернувшись к повозке, Лу Чанго откинул полог, спустил Туаньцзы и усадил его верхом на Дахэя, а затем бережно извлек Су Циньюня.
От тряски в экипаже у Циньюня еще сильнее закружилась голова.
Туаньцзы послушно обхватил пса за шею:
— Папа, а мы где?
— Там, где тебя вылечат, — ответил Лу Чанго, толкнув калитку. — Дахэй, за мной.
Пес тихо и густо подал голос и побрел во двор, неся юного хозяина.
Эрхэй остался караулить экипаж.
В прошлом старик врачевал членов императорской фамилии, так что его мастерство не подлежало сомнению. К тому же военные нередко возили его в лагерь для врачевания раненых, оттого, пусть он и числился ссыльным каторжником, никто во Внешнем городе не смел выказывать ему неуважение.
Едва старик завершил осмотр и убрал пальцы с запястья Су Циньюня, как во двор со свистом ворвался юноша.
— Лекарь Сюй! Смилуйтесь, спасите моего отца!
— Опять ты, Су Фуюнь?! — сердито рявкнул старик. — Сказано же тебе: твоему отцу я помочь не в силах. Хватит пороги обивать!
«Су Фуюнь?!»
Услышав имя, Су Циньюнь резко повернул голову.