Меня зовут Лу Чанго. Прошёл ровно год с тех пор, как я попал в этот мир.
Совсем недавно мой младший муж, выносивший дитя положенные десять месяцев, успешно разрешился от бремени.
И прямо сейчас этот ребёнок у меня на руках.
Скажу честно: внутри я паникую до смерти.
Внешне я выгляжу невозмутимым, суровым и бесстрашным лишь потому, что от страха ноги стали ватными и я не могу сделать и шага.
За всю свою жизнь я ни разу не держал в руках ничего столь мягкого и хрупкого.
Ну, за исключением моего мужа.
А уж в каких именно местах он мягкий... объяснять не стану, всё равно не поймёте.
Пусть внутри царила сплошная паника, я аккуратно, но крепко сжал в руках маленького суслика и с самым бесстрастным — то есть, разумеется, «искренним» — видом стал слушать наставления Повитухи Линь.
К слову, прежде никто не смел читать мне нотации.
Те, кто пытался указывать мне, что делать, давно отправились пить чай к самому Владыке Яньвану.
— Уа-а-а-а!..
Маленький Туаньцзы в моих руках, должно быть, проголодался — вдруг зашевелился и заголосил во всё горло.
Что ж, ради того чтобы мой малыш благополучно пережил младенчество, я так и быть пересилю себя и дослушаю её до конца.
Одно только непонятно: почему у Повитухи Линь так сильно взмок лоб?
День-то вроде совсем не жаркий.
—... Ну вот, пожалуй, и всё, на что нужно обратить внимание. Если вопросов больше нет, то старуха, пожалуй, пойдёт.
— Угу.
Зажав в кулаке связку медяков и на ходу утирая пот со лба, повитуха Линь торопливо убралась восвояси.
А про себя подумала: «У этого охотника Лу и без того свирепый вид, а уж как увидал, что родился малютка-гэер, так и вовсе взглядом обдал, точно ледяной водой. Похоже, несладко придётся его мужу. Навидалась я на своём веку таких мужиков...»
Охотник Лу, которого повитуха посчитала дурным мужем, аккуратно отнёс дитя супругу и без промедления отправился на кухню — за пропитанием для младшего и старшего.
Проведав о беременности Су Циньюня, Лу Чанго заранее озаботился тем, чем выкармливать первенца.
Поэтому полмесяца назад он привёл в хозяйство двух только что окотившихся горных коз.
Теперь на кухне красовался отдельный набор посуды для малыша — ковшик, предназначенный исключительно для кипячения козьего молока.
Вернувшись в комнату, Лу Чанго внёс два глиняных горшка — по одному в каждой руке.
Затем он стал наблюдать, как супруг кормит кроху.
Не то чтобы он не жалел Циньюня, просто неопытному отцу легко допустить ошибку.
Чтобы малыш вырос здоровым и крепким, Лу Чанго решил пока не браться за это сам, а понаблюдать со стороны и набраться опыта.
Вот когда Циньюнь родит ему второго — тогда и настанет пора проверить свои навыки.
Насытившись, кроха тут же заснул.
Лу Чанго снял крышку со второго горшка — там томился куриный бульон, который он варил для мужа с самого утра.
Целую тушку он заложил в глиняную посудину, залил ключевой водой и бросил несколько сушёных ююб.
Бульон получился на диво наваристым, прозрачным и душистым, а куриное мясо разварилось до того, что легко отходило от костей при малейшем касании палочками.
Курица была из собственного курятника.
За прошедший год хозяйство заметно разрослось.
В курятнике за домом копошилась добрая дюжина кур, во дворе на цепях сидели два больших пса, похожих на волков, а подле кухни приютились две молочные козы.
На пустующем участке справа от дома он расчистил несколько грядок под овощи.
Так что, даже если варить по курице каждый день, птицы хватит с избытком.
Зачерпнув полпиалы золотистого бульона, Лу Чанго присел на край кровати. Одной рукой он бережно подхватил Су Циньюня за спину и затылок, помогая ему приподняться, а второй поднёс пиалу к его губам.
— Я... я сам, — неловко пробормотал лежащий в постели Су Циньюнь.
Их самые интимные прикосновения происходили по ночам под одеялом.
Ночью, в темноте, ничего не разглядеть.
Сейчас же, при дневном свете, смущение на его лице было не утаить.
— Пей.
Игнорируя протянутую руку, Лу Чанго поднёс пиалу к самым губам мужа. Голос его звучал ровно и строго.
Сердце Су Циньюня невольно ёкнуло. Не смея больше перечить, он послушно сделал глоток.
Осушив пиалу и съев две куриные ножки, Су Циньюнь ощутил, что больше в него ничего не влезет.
— Я больше не могу... Пожалуйста, доешь остальное сам, — тихо попросил он, заметив, что Лу Чанго собирается положить ему ещё мяса.
— Отдохни. Я пойду согрею воды.
Вернувшись на кухню, Лу Чанго поставил горшок с остатками бульона на угли, чтобы тот не остывал. Затем взял таз и вышел во двор.
Вскоре он вернулся с парным козьим молоком, перелил его в ковшик, вскипятил на сильном огне и оставил томиться на малом.
После этого пришла пора нагреть воду, чтобы обмыть супруга.
Пока вода закипела и Лу Чанго принёс её в комнату, прошёл целый час.
Роды — испытание тяжкое и изнурительное, будь то женщина или гэер.
К этому времени Су Циньюнь уже крепко спал.
Лу Чанго не стал его тревожить. Стараясь не шуметь, он аккуратно омыл ему лицо, шею, руки, а затем грудь и спину.
После аккуратно очистил нижнюю часть тела.
Судя по уверенным движениям, делал он это далеко не в первый раз.
Обтерев супруга дважды с ног до головы, Лу Чанго облачил его в чистое платье, застелил постель свежим бельём и укрыл лёгким одеялом.
Омывать новорождённого не требовалось — Повитуха Линь позаботилась об этом сразу после его появления на свет.
Лишь закончив со всеми хлопотами, Лу Чанго смог наконец пообедать.
* * *
Су Циньюнь проснулся от чувства голода.
Крепкий сон вернул ему силы, а раздирающая боль внизу живота немного утихла.
Тело было чистым, без малейшего намёка на липкий пот.
Одеяло пахло свежестью и ненавязчивым ароматом мыльного корня.
«Должно быть, он переодел меня и сменил постель...»
Эта мысль заставила щёки Су Циньюня вспыхнуть лёгким румянцем.
— Проснулся? Поешь каши.
Возле кровати раздался низкий бархатистый голос.
Су Циньюню показалось — а может, то была лишь игра спросонья, — что в тоне мужа исчезла привычная суровость, уступив место нежности.
«Наверняка показалось...»
Каша была самой обычной, пшённой, но с добавлением волокон отваренной утром курятины.
Разваренная до мягкости, она изливала густой аппетитный аромат.
Опёршись о широкую грудь мужа, Су Циньюнь послушно принимал пищу. Живот его давно жалобно урчал от голода.
Первая же ложка оказалась приятной, умеренно тёплой.
Осушив одну пиалу, он почувствовал, как приходят силы, а после второй и вовсе насытился.
— Который час? — тихо спросил Су Циньюнь, наблюдая, как Лу Чанго собирает посуду.
— Половина шестого вечера.
За год совместной жизни Су Циньюнь успел привыкнуть к странностям в речи супруга.
«Уже время ужина... Неужели я проспал так долго?»
Когда Лу Чанго унёс посуду, Су Циньюнь от нечего делать начал оглядывать комнату.
В изголовье стояла маленькая колыбель, где сладко спал младенец.
Чуть поодаль, у окна, расположился добротный деревянный стол.
Прежде на нём лежали личные вещи мужа, а теперь всё пространство занимали принадлежности для малыша.
В корзине аккуратными стопками покоилась мягкая ткань — пелёнки.
В другом углу стола находился ковшик с молоком, установленный на специальную подставку.
Внутри жаровни тлело несколько углей серебряно-шелкового угля — они поддерживали молоко тёплым, чтобы дитя в любой момент могло утолить голод.
Серебряно-шелковый уголь не давал чада.
Прежде Су Циньюнь видел подобную роскошь лишь зимой, когда приходил с изъявлением почтения к старейшинам рода.
А теперь его жгли лишь для того, чтобы греть молоко ребёнку.
От этой мысли на душе у Су Циньюня стало непередаваемо сложно.
— Уа-а-а-а!
Детский плач прервал его размышления.
Су Циньюнь встрепенулся и только попытался приподняться, опёршись на руки, как дверь отворилась.
— Лежи. Не дёргайся.
Голос мужчины прозвучал привычно сурово.
Су Циньюнь поднял взгляд: брови Лу Чанго были слегка сдвинуты, однако движения оставались предельно уверенными.
Видя это, Су Циньюнь со спокойным сердцем откинулся назад.
Проверив пелёнки и убедившись, что малыш мокрый, Лу Чанго бережно подхватил его.
Ладонь у него была огромной — распахнув её, он легко удерживал крохотный комочек одной рукой.
Одной рукой придерживая дитя, второй он ловко сменил подстилку в колыбели, а затем сменил и саму пелёнку.
Но даже после этого младенец не унимался — значит, проголодался.
Что ж, пора кормить.
Напившись молока, кроха не стал закрывать глаза, а принялся что-то усердно агукать на своей «речи младенцев четвертого уровня».
Стоило отложить его в колыбель, как он снова заходился плачем.
Похоже, выспался и вознамерился вдоволь извести своего новоиспечённого отца.
— Принеси его мне, — попросил Су Циньюнь, полулёжа в постели.
Лу Чанго подошёл и осторожно передал дитя.
Прижав к себе крохотный свёрток, Су Циньюнь ощутил, как сердце заливает волна непередаваемой нежности.
— Ты уже поужинал? — он поднял глаза на стоящего рядом мужа.
— Проголодался? Подожди, сейчас принесу. — Лу Чанго уже собрался выйти.
— Я только что поел, ещё не успел проголодаться, — поспешно остановил его Су Циньюнь. — Иди поешь сам, я присмотрю за малышом.
Пусть Су Циньюнь впервые стал родителем, но, видя сноровку мужа, он прекрасно понимал, сколько забот выпало на его плечи за весь этот день.
Младенцы — а особенно только что родившиеся — заходятся плачем без расписания.
Родитель Су Циньюня был наложником, и у самого Циньюня имелся младший брат, родившийся на пять лет позже, так что он знал о младенцах не понаслышке.
— Хорошо. Позови, если что понадобится.
С этими словами Лу Чанго вышел, прихватив испачканные пелёнки и подстилку.
Сумерки сгустились быстро.
За час до сна Су Циньюнь снова проголодался, и Лу Чанго принёс ему пиалу каши с финиками.
Но даже перед сном у новоиспечённого отца не было ни минуты покоя.
Прежде чем лечь, он приготовил порцию молока для малыша и поставил её на жаровню с углями — чтобы среди ночи проснувшийся кроха мог сразу получить тёплое питьё.
Когда супруг съел кашу, Лу Чанго бережно отнёс его на руках, дабы тот мог справить нужду.
Лишь уладив абсолютно все дела, он погасил светильник и опустился на ложе.
Занятой и заботливый отец Лу мог наконец прикрыть глаза и погрузиться в сон.