Ужин взялась готовить Ли Сяоминь, а её младший брат, Ли Эрнюй, устроился к ней в подмастерья.
Тем временем Ли Тугэнь нашел укромное местечко и принялся высаживать семена салата и гороха, доставшиеся ему сегодня за отметку в системе. Не прошло и получаса, как он вернулся, держа в руках две увесистые корзины, доверху наполненные сочной зеленью: в одной пышно красовались листья салата, а в другой — гороховые стручки и сочные молодые побеги.
Вся эта зелень была чистой, без единой крупицы земли, так что оставалось лишь ополоснуть её водой.
Что до мясных блюд, то Сяоминь решила приготовить свинину с острым перцем, вяленое мясо с чесночными стрелками, тушеные свиные ножки с белой редькой и обжаренную со свининой гороховую зелень.
Листья салата и побеги гороха подали свежими — их планировалось лишь слегка обдавать кипятком прямо перед едой. Варить рис на улице было слишком хлопотно, поэтому главным блюдом этого вечера стали пышные, пышущие жаром маньтоу из белой муки.
— Эрнюй, сходи-ка за младшими, зови всех к столу, — попросила Сяоминь, снимая с огня последнюю сковороду.
— Сейчас!
Закончив с готовкой, девушка плеснула в котел воды и прикрыла крышкой, оставив закипать.
— Дядюшка Лу, дядюшка-муж, дедушка Ли, всё готово, прошу к столу! — звонко кликнула она.
Не прошло и минуты, как в лагерь прибежали четверо малышей, увлеченных Эрнюем.
— Ой, как пахнет!
— Мясо! Настоящее мясо!
— Кушать! Скорее кушать!
Ребятня с писком и гамом облепила стол, вытаращив зажмуренные от предвкушения глазенки на манящие кушанья.
— Ну-ка, живо мыть руки! Кто не вымоет — мяса не получит! — строго прикрикнул Эрнюй, наливая воду в деревянный таз.
— Мыть!
— Я первый!
— И я!
— В очередь, по одному, — скомандовал Эрнюй. — Туаньцзы прибежал раньше всех, значит, и моет первым.
Сяо Туаньцзы гордо задрал носишко, уселся на корточки и протянул пухлые ручонки к старшему брату. Тот заботливо вымыл их и отер сухой тряпицей. Наконец-то можно за стол!
Складной деревянный столик оказался совсем низеньким, аккурат по грудь смышленой детворе. Но для малышей, предпочитавших уплетать ужин стоя, это был самый удобный размер.
Белые маньтоу были крупными, так что карапузы сначала разламывали свою пышку пополам и лишь справившись с первой половиной, тянулись за добавкой.
Су Циньюнь сперва сменил пеленки Эрбао, покормил малыша и лишь затем вынес его из повозки.
Лу Чанго бережно принял сына на руки и, тихо убаюкивая кроху, принялся за ужин.
Когда трапеза окончилась, на землю уже спустились непроглядные сумерки. Оставшиеся дрова сгребли в один костер, чтобы заодно нагреть воды.
Вымыв ноги в приятной теплой воде и сбросив верхнюю одежду, малышня дружным рядком улеглась в палаточный полог. Плотное и мягкое овечье одеяло было настолько большим, что под ним с запасом поместились все четверо карапузов.
А у самого костра, зорко сторожа покой, улеглись Дахэй и Эрхэй.
Лу Чанго поднялся в повозку и, увидав, что супруг всё еще сидит, не укладываясь, мягко спросил:
— Почему не спишь?
— Тебя ждал, муженёк.
— Ложе тут тесное. Я рядом примощусь, а ты ложись, отдыхай.
С этими словами Лу Чанго достал из пространственного хранилища плотное одеяло, намереваясь заночевать сидя, прислонившись к деревянной стенке повозки. Впрочем, в итоге он всё равно оказался на постели — правда, длинные ноги пришлось свесить наружу, отчего положение вышло не самым удобным.
Свернувшись калачиком под боком у мужа, Су Циньюнь крепко прижался к его теплому телу.
Посреди ночи проснулся Эрбао.
Едва услышав тихий писк, Лу Чанго тут же разомкнул глаза и ласково погладил супруга по спине, давая понять, чтобы тот спал дальше. Сам же он аккуратно переложил кроху на край, заменил пеленку и напоил молоком.
В отличие от Туаньцзы в его младенческие годы, Эрбао подавал голос исключительно по делу: когда проголодается или если нужно сменить пеленки. Стоило устранить причину — и малыш снова сладко засыпал. Загляденье, а не ребенок, истинная отрада для родителей.
За ночь Лу Чанго успел дважды сменить сыну пеленки, трижды покормить его, а заодно проверял, не скинула ли одеяло детвора в палаточном пологе.
* * *
Ночь пролетела незаметно.
Вчерашний костер давно угас, оставив после себя лишь горстку сизых углей.
Вскорости после того, как поднялся Лу Чанго, проснулись Ли Тугэнь и сиблинги Ли. Обменявшись приветствиями с дядюшкой Лу, троица отправилась за дровами и водой, после чего раздула очаг.
Пока в одном котле грелась вода для умывания, в другом уже закипал завтрак — сочные цзяоцзы и вареные яйца. Лу Чанго достал десяток сладких клубней батата и зарыл их прямиком в горячую золу.
Кто рано ложится, тот и встает с первыми лучами солнца. Едва закипела вода, как поднялись и малыши. Ли Сяоминь заботливо помогла им одеться и обуться, после чего увела к ручью умываться и чистить зубы.
К тому моменту, как собрались все, Ли Эрнюй уже выловил из котла готовые цзяоцзы. Каждому из четверых ребятишек досталось по пять сытных цзяоцзы и по вареному яйцу. Остальные же ели без ограничений — подкладывая из котла прямо на ходу, пока не насытились до отвала.
Покончив с завтраком, потушили огонь и выгребли из пепла испеченный батат. Под подпаленной, почерневшей кожицей скрывалась мякоть — нежная, рассыпчатая и сладкая, точно мёд.
Ладно перекусив и собравшись в путь, отряд Лу Чанго снова двинулся в дорогу.
Их конечной целью был город Цзинь, отделенный от их родной деревни Ли территориями двух крупных уездов. Путь с частыми остановками занял больше полумесяца, пока наконец на горизонте не показались величественные, уходящие в небо городские стены.
Увидев вдали очертания города Цзинь, Ли Тугэнь и Ли Сяоминь едва не заплясали от восторга.
Однако подступив ближе, они обомлели: перед городскими воротами тянулась бесконечная, обозримая едва ли не до горизонта вереница людей. Целые семьи с узлами, тюками и скарбом на плечах ждали своей очереди — вылитые беженцы, спасающиеся от мора и голода.
Ли Тугэнь передал вожжи дедушке, а сам соскочил с облучка и поспешил в голову их скромного каравана, к дядюшке Лу. Перемолвившись со старшим парой слов, Тугэнь вернулся назад, оставив несколько напутствий сестре Сяоминь, и занял свое место.
Среди двух плотных людских потоков то и дело мелькали повозки. Их три экипажа выглядели вполне обычно и скромно, так что не привлекали лишнего внимания.
Однако две огромные волкодавные собаки, развалившиеся на повозке Лу Чанго, приковывали к себе не один десяток жадных, диких взглядов. Некоторые из беженцев смотрели на псов с затаенной свирепостью — их глаза горели голодным хищным блеском, словно у лесных зверей, готовых содрать с собак шкуру и сожрать их до последней косточки.
Дахэй и Эрхэй остро чуяли человеческие намерения. Окинув толпу угрюмым взором, они мгновенно засекли затаившуюся злобу, оскалили клыки и оглушительно зарычали.
Внезапный злобный рык заставил толпу в страхе отшатнуться. Тех же, кто лелеял дурные мысли, точно холодной водой обдало — они поспешно спрятали голодные взгляды, убравшись подальше.
Очередь двигалась с мучительной медлительностью. Выстроившись у ворот к девяти утра, к полудню они не продвинулись и на треть.
Оставив волкодавов на страже, Лу Чанго ушел под навес повозки.
Вокруг толпился народ, и, дабы не будоражить голодающих аппетитными ароматами, Лу Чанго приготовил простые и не слишком пахучие блюда: пышные маньтоу, вареные яйца, нарезку из отварного мяса и сушеное вяленое мясо. Всё это хранилось в системном контейнере и сохранило свежесть.
Быстро перекусив, Лу Чанго снова вышел на облучок несущей службу повозки.
Лишь к четырем часам дня они наконец миновали городскую арку и ступили в город Цзинь.
Цзиньчэн делился на Внутренний и Внешний город.
Оказавшись внутри, Лу Чанго первым делом отыскал маклерскую контору — яхан, чтобы разузнать о положении дел во Внутреннем городе.
Прослышав о том, что во Внутреннем городе забиты под завязку даже самые захудалые постоялые дворы, Лу Чанго с товарищами решили обосноваться во Внешнем. Там они наняли небольшой сыхэюань — усадьбу с одним внутренним двором.
Изначально Лу Чанго подыскивал усадьбу с двумя дворами, но в последнее время в Цзиньчэн хлынули потоки переселенцев. Свободного жилья катастрофически не хватало: на выбор оставалось лишь три однодворные усадьбы да один двухдворный дом, который предлагали делить с чужаками.
В итоге Лу Чанго заключил договор аренды однодворного дома сроком на четыре месяца.
В дни великой засухи за городскими стенами жить было относительно безопасно. Настоящая беда ждала впереди — за засухой неизбежно последуют проливные дожди и катастрофический потоп. Тогда затопит почти всё вокруг, за исключением столицы и двух соседствующих с ней крупных уездов.
Однако после спада воды эти три спасшихся города станут рассадником страшной моровой язвы. А следом вспыхнет междоусобная война, и иноземные царства устремятся в самое сердце страны, первой сметя с лица земли столицу.
Словом, спасения сейчас не было нигде.
Лу Чанго рассчитывал в пятом месяце покинуть город Цзинь, а затем уйти в глубокие леса расположенной неподалеку горы Дасин. Именно по этой причине он и выбрал город Цзинь в качестве временного пристанища.
Арендованный им однодворный сыхэюань был небольшим, но вполне обустроенным.
Главный, северный флигель насчитывал три просторные комнаты. По обе стороны от него примыкали еще по одной небольшой пристройке-эрфану — итого пять помещений.
Восточный и западный флигели состояли из трех комнат каждый.
С южной стороны располагались массивные ворота, по бокам от которых находилось еще по три сугубо хозяйственные каморки.
Оформив необходимые бумаги, Лу Чанго с сородичами отправился вслед за маклером к арендованному жилищу.
Внешний город разделялся на три зоны: жилую, торговую и земледельческую. Торговая примыкала к стенам Внутреннего города, а сразу за ней начинались жилые кварталы.
Земля в городе ценилась высоко, поэтому все постройки возводились по строгому образцу, впритырочку друг к другу. Переулки были столь узки, что, взобравшись на глинобитную ограду своего двора, можно было без труда разглядеть, что творится у соседей. А уж ловкому человеку не составило бы труда перемахнуть через забор прямо в чужие владения.
Преодолев несколько улиц, они наконец прибыли на место, однако повозка Лу Чанго застряла в узком переулке.
— Господин Лу, вашим экипажам тут никак не пройти, — сокрушенно произнес юркий маклерский посыльный. — Могу предложить оставить их на охраняемой стоянке у въезда, всего за один медяк в день.
— Не стоит, — отрезал Лу Чанго и окликнул волкодавов: — Дахэй, Эрхэй, вниз!
Псы, вытянувшись на ящиках в багажном отсеке, тут же поднялись и прыгнули на землю. Потянувшись всем телом и смахнув пыль со шкуры, они сладко зевнули, оскалив белоснежные клыки.
Тут-то маклерский мальчишка и заметил, что загривки у этих чудовищ доходят ему аккурат до пояса. Посыльный инстинктивно отшатнулся на пару шагов, но псы даже не удостоили его взглядом.
Вышло до крайности неловко.
Лу Чанго быстро снял выступающие боковые короба с экипажа, освободив ровно столько места, чтобы повозка смогла протиснуться.
— Ступай вперед, они пойдут за тобой, — распорядился Лу Чанго, поведя подбородком в сторону волкодавов.
Дахэй коротко гавкнул на мальчишку и встал первым. Сделав пару шагов и заметив, что двуногий мнётся на месте, пес обернулся и смерил его молчаливым вопросительным взором.
— Хо... хорошо! Тут совсем близко, пятый двор по левой стороне переулка, — забормотал юноша.
Лу Чанго кивнул и медленно пустил лошадей след в след за псами.
У пятых ворот они остановились. Тяжелые створки были заперты, а наддверная табличка пустовала.
— Вот ваша усадьба, господин Лу. Вот ключи, — маклер передал Лу Чанго связку. — А табличку изготовят через пару дней и сразу же прибьют.
— Благодарю.
Передав ключи и усадьбу, посыльный ушел дальше по переулку.
— Дядюшка Лу, наш двор — вот этот? — Ли Тугэнь подошел сзади, задрав голову к воротам.
— Да, заходим.
Отомкнув замок, они въехали во двор, и замыкающий Тугэнь плотно прикрыл за собой створки.
Ли Тугэнь и Ли Сяоминь первым делом спустили с облучков младших братьев и сестер, после чего подошли к Лу Чанго.
— Дядюшка Лу, в северном доме три покоя, да и во флигелях — по три. Вы с семьей занимайте главный дом, семья Сяоминь разместится в восточном флигеле, а мы с дедушкой и Гоуданем устроимся в западном. Как думаете?
Тугэнь еще в конторе внимательно слушал пояснения маклера, так что устройство двора знал назубок.
— Договорились, — одобрил Лу Чанго. — Обе пристройки-эрфаны при главном доме я заберу под хозяйственные нужды, а каморки у ворот поделите между собой.
— Хорошо, дядюшка Лу! — в один голос отозвались Тугэнь и Сяоминь.
Разделив комнаты, все принялись за уборку. Видно было, что в усадьбе время от времени наводили порядок, дабы при сдаче в аренду не тратить время на скребку грязи.
Посреди двора чернел зев колодца.
Лу Чанго подошел ближе и заглянул внутрь: на самом дне плескалась лишь мутная тонкая полоска воды — там и на полведра бы не набралось.
Перенося вещи из повозки, Тугэнь заметил дядюшку у колодца и невинно поинтересовался:
— Дядюшка Лу, вода есть?
— Пересох.
— Вам срочно нужна вода? У меня припасено немного...
Ли Тугэнь был привязан к системе земледелия, и среди его ежедневных наград неизменно присутствовали три ведра чистой ключевой воды, отчего в его системном пространстве скопился солидный запас.
— Не надо, — качнул головой Лу Чанго. — Завтра прогуляемся по округе, разыщем общественный колодец.
Если колодец пуст, а они станут брать воду вдоволь из ниоткуда, соседи быстро заподозрят неладное.
— Понял, дядюшка, — кивнул Тугэнь и вернулся к узлам.
* * *
Лу Чанго занес в дом ведро, достал из системного хранилища чистой воды и велел Датэн и Эртэн — духовным вьюнам — дочиста вымыть комнаты.
Лозы протерли всё влажной ветошью, затем сухой, а когда доски кровати подсохли, Лу Чанго застлал их свежими мягкими перинами. Прежний засаленный полог он выбросил, заменив его своим, чистым.
Поскольку время поджимало, Лу Чанго обустроил лишь одну спальню, после чего отправился на кухню.
Западный эрфан при главном доме он отвел под кухню. Помещение было небольшим: едва вмещались один резной кухонный шкаф да пара охапок дров. Остальное топливо пришлось выложить в проходе между домом и западным флигелем.
У стены располагалась сложенная из кирпича плита с двумя конфорками под котлы и одной маленькой дверцей, ведущей к каналам подпольного отопления — дилуну.
Лу Чанго перекрыл дымоходы в двух соседних комнатах и велел Эртэн растопить дилун лишь в их спальне.
Кухня была пуста: ни утвари, ни посуды. Впрочем, Лу Чанго привез всё свое с собой.
Спустя час он уложил готовые горячие блюда в многоярусный сундучок-ликсу и занес в дом. Едва он переступил порог, как его обдало ласковым, уютным теплом.
Сяо Туаньцзы, только что кувыркавшийся на перинах, при звуке шагов резко вскинул головёнку и, узрев отца, радостно заверещал:
— Папа! А кушать уже можно?!
— Можно, мой хороший.
Лу Чанго открыл сундучок и расставил пиалы по столу.
Сяо Туаньцзы сполз с кровати, нащупал ногами башмачки и побежал к столу.
— Туаньцзы, оденься сперва! — окликнул его Су Циньюнь.
— Не-а, мне не холодно! — смышленый карапуз покрутил головой.
Благодаря растопленному дилуну в комнате стояло благодатное тепло, а сам малыш был одет в плотный вязаный свитер.
Усадив сына на высокий стул, Лу Чанго подвязал ему слюнявчик. Управившись с малышом, к столу подошел и Су Циньюнь.
Лу Чанго подал супругу пиалу с дышащим паром рисом и тихо спросил:
— Эрбао заснул?
— Нет еще. Пеленки ему сменил, покормил, теперь Датэн с ним возится, развлекает.
— Папа, а Гоудань и остальные почему с нами не кушают? — вдруг спросил Сяо Туаньцзы, отправив в рот пару ложек.
Все эти дни в пути они ужинали большой шумной компанией, и карапуз уже успел привыкнуть к всеобщему гвалту.
— У них теперь свой ужин, — ответил Лу Чанго и, положив сыну в пиалу сочных листьев салата, добавил: — И не вздумай вылавливать только мясо.
Туаньцзы обожал мясо, а к зелени относился прохладно — ел её только тогда, когда взрослые строго наказывали, иначе мог сутками не прикасаться к овощам.
— Ну-у-у...
Малыш поковырял ложкой зеленые листики, исподлобья взглянул на отца и, вздохнув, с надутыми губками отправил зелень в рот.