Имущества у Лу Чанго и его семьи имелось не так уж много, поэтому набивать сундуки загодя не требовалось.
За исключением крупных вещей, которыми пользовались редко и которые отправились в системное пространство, остальной скарб загрузили прямо в повозку.
От Пограничного города до следующего поселения путь был неблизкий — больше полумесяца езды. Всё, что могло пригодиться в дороге, следовало припасти заранее.
Размыслив об этом, Лу Чанго направился на кухню.
Су Циньюнь, присматривавший неподалёку за Эрбао, заметил, как муж едва переступил порог и сразу скрылся среди очагов, и с любопытством направился следом.
— Муж мой, ты чего задумал? — спросил Су Циньюнь, подхватив Эрбао на руки и перешагнув порог кухни.
— Нужно приготовить сухой паёк в дорогу, — ответил Лу Чанго, плеснув воды в широкую миску с мукой.
Он ловко перетирал муку с водой, сгребая хлопья в упругий ком.
— Ась... Ам! — Эрбао уставился на тесто округлившимися глазами, а из уголка его рта уже потекла слюна.
Циньюнь достал платочек и заботливо утёр подбородок малыша.
В этот миг в кухню вбежал Туаньцзы.
— Дидя! Мы будем печь баоцзы? — Малыш встал на цыпочки, задирая головку.
— Угу, — кивнул Чанго. — И баоцзы, и лепёшки с начинкой.
— Я помогу диде подбрасывать дрова! — с готовностью вызвался Туаньцзы.
— Мал ещё с огнём баловаться. Сходи-ка лучше, кличь Эртэна.
— Ой, сейчас! — звонко отозвался Туаньцзы и проворно выскочил во двор.
В окрестностях Пограничного города с водой всегда было туго, да и в пути колодцев не сыщешь. Хотя у них имелись запасы, выставлять их напоказ перед посторонними не следовало, поэтому напечь провизии загодя казалось самым разумным решением.
Разумеется, сухой паёк предназначался лишь для полуденного перекуса. Днём останавливаться надолго нельзя — время дорого, а сытная выпечка позволит перехватить на ходу.
За утро Лу Чанго успел сработать пять бамбуковых пароварок с баоцзы и семь — с маньтоу. В каждую помещалось по дюжине, так что вышло целых сто сорок четыре штуки.
Едва над пароварками поднялся душистый пар, Чанго снял пробу с одной булочки, ещё одну разделили на двоих Туаньцзы с Су Циньюнь, а третью стянул прибежавший на запахи Су Фуюнь. В итоге осталась ровно сотня и сорок одна штука.
Едва управились с выпечкой, подоспела пора обеда. На сей раз приготовили рисовую лапшу. К ней подали густые соусы: яичницу с томатами, пряную заправку с грибами и говядиной, а также жгучую свиную зажарку.
И без того с самого утра аромат свежего хлеба будоражил аппетит всех соседей вокруг, а уж когда над двором поплыл густой, пряный дух тушёного мяса со специями — у окружающих и вовсе слюнки потекли.
Мужики, у которых от этих ароматов во рту сохло, без лишних слов вынесли во двор скамеечки и усадились прямо на воздухе. Уплетают свою сухую кашу, а носом тянут дух с чужой кухни — вроде как и сами говядинкой полакомились.
— Туаньцзы, сбегай к деду и дядьям, зови к столу, — попросил Лу Чанго, вынося из кухни глубокую бадью с лапшой.
— Ладно! — писнул карапуз и выбежал на середину двора. Стал кричать через забор: — Младший дядя!
На его звонкий голос тут же примчался Су Фуюнь.
— Чего тебе, малыш? Зачем дядю кличешь? — Фуюнь ещё не окончил сборы: одежда в пыли, на щеке сажа.
— Дидя зовёт тебя, дедушку и старшего дядю обедать! — задрав голову, пропищал Туаньцзы.
— Хорошо-хорошо, сейчас приведём дедушку, — ухмыльнулся Фуюнь.
— Поскорее давай, а то у Туаньцзы животик с голоду поёт! — Карапуз погладил себя по пузу.
Обещание отца приготовить на обед кое-что особенное заставило малыша ограничиться лишь половинкой утренней булочки, так что теперь его желудок издавал отчаянное урчание.
— Уже бегу, быстро-быстро! — засмеялся Су Фуюнь и метнулся обратно в дом за старшими.
Когда отец и сыновья семейства Су переступили порог, Лу Чанго уже разложил лапшу по пиалам.
Соусы стояли отдельно в пиалах — каждый мог положить себе заправку по вкусу. Вдобавок на столе красовались миски с острой редькой, нарезанной кубиками, и сочными маринованными стружками.
Туаньцзы уже восседал на своём стульчике с повязанным вокруг шеи слюнявчиком. Лапша была круглая, скользкая — детским пальчикам с непривычки удерживать её палочками было невмоготу. Понимая это, Чанго просто измельчил лапшу в его пиале и вложил ему в ручку ложку.
Малыш смирно ждал, уставившись на дверь, а когда появились дедушка и дяди, его рожица расплылась в счастливой улыбке.
— Дедушка! Дядя! Младший дядя! Садитесь кушать! — радостно зазвенел Туаньцзы.
— Ох, малец! Ешь-ешь, не жди старика, — с добродушной улыбкой отозвался отец Су, опираясь на клюку при ходьбе.
— Ням... Ням! — заблеял Эрбао на руках у отца. От густого духа, витавшего в комнате, слюнки у карапуза текли рекой, так что только что повязанный слюнявчик успел промокнуть.
Завидев свекра с братьями, Су Циньюнь поднялся было, чтобы наложить им лапши, но отец Су махнул рукой:
— Сиди-сиди, сам ешь! Пусть младший управится.
Су Фуюнь тут же подскочил и ловко забрал пиалу из рук второго брата:
— Второй брат, отдыхай, я сам всё разложу!
Покончив с обедом и ненадолго отвлекшись на забавы с малышнёй, Лу Чанго снова отправился к печи. На сей раз настала очередь сочных лепёшек с начинкой. Начинок приготовил три вида: из яиц с зелёным луком, из грибов с пекинской капустой и из пряной солоноватой говядины. Вышло штук тридцать с лишним.
Остаток дня Чанго посвятил хрустящим коржам, пропитанным соусом. Запах от них стоял такой аппетитный, что у Туаньцзы снова потекли слюнки.
— Дидя, я тоже хочу... — Туаньцзы громко втянул слюну и жалобно воззрился на отца.
— Руки вымыл? — не поворачивая головы, отозвался Чанго, хлопоча у плиты.
Малыш взглянул на свои испачканные ладошки и засмущался:
— Я... я сейчас умоюсь!
И с этими словами устремился к Вьюну. При помощи Эртэна ополоснув ручки, карапуз отряхнул капли и примчался обратно.
— Дидя, смотри, чистые! — Туаньцзы гордо выставил вперед мокрые ладошки.
Лу Чанго окинул взглядом сынишку и отломил ему румяный ломоть:
— Держи, но только один кусочек.
— Ура! — счастливо пропищал Туаньцзы, цапая угощение.
Хоть Чанго и дал «всего один ломоть», по размеру тот едва ли уступал всей детской ладошке. Туаньцзы сжал коржик обеими руками и с аппетитом откусил край.
— М-м-м... Нямка!
Поскольку малышу острые приправы вредны, в его порцию Чанго добавил лишь самую капельку жгучего соуса для аромата.
— На-ка, отнеси муфу, пусть тоже попробует, — сказав это, Чанго протянул сыну ещё один кусок.
— Ага! — Туаньцзы бережно принял выпечку и, семеня короткими ножками, поспешил вон из кухни.
Управившись с коржами, Лу Чанго убрал всю еду в накопитель системного пространства. Затем призвал Датэна и Эртэна, поручив им приготовить ужин и погреть воду для купания.
Перед долгим путем последний день тянулся с особой, тягучей неторопливостью. Впрочем, сам Чанго преддорожной тоской не страдал. Пока вьюны хлопотали у печи, затевая ужин, он набрал бадью горячей воды и занялся мытьём детских головок. С малышнёй возни немного — у Туаньцзы волосики мягкие, шелковистые, сохнут в мгновение ока. А у десятимесячного Эрбао волосиков набралось лишь на крохотный чубчик, так что и мыть там было толком нечего.
Су Циньюнь мыл голову накануне, поэтому повторной процедуры не потребовалось. Ополоснув малых, Чанго отнёс бадью с тёплой водой в комнату, куда следом за ним вошёл Циньюнь с Эрбао на руках. К тому моменту, как все были вымыты и причесаны, Вьюны успели сработать ужин.
Чанго вынес использованную воду и вскоре вернулся с подносом, уставленным кушаньями.
Туаньцзы, от природы отличавшийся чистоплотностью, после мытья категорически отказывался ступать босыми ногами на пол или надевать обувь. Поразмыслив, он с кровати позвал отца:
— Дидя!
— Что стряслось? — подошёл Чанго.
— Дидя, внеси меня на ручках обедать! — Карапуз переминался с ноги на ногу на перине, широко расставив ручонки.
— Ишь ты, какой лентяй народился! — усмехнулся Чанго, нагибаясь и подхватывая сынишку.
— Я вовсе не лентяй и не поросенок! — надул губки Туаньцзы. — Хрюшки грязные, а Туаньцзы пахнет вкусно, правда же, дидя?
— Верно, наш Туаньцзы свеж и умыт, — соглашаясь, погладил его по головке Чанго.
После сытного полуденного обеда вечернюю трапезу сделали лёгкой, не обременяющей желудок. Покончив с ужином, Чанго снова водворил обоих малышей на ложе.
— Присмотри за братом, чтобы на пол не скатился, — строго напутствовал он старшего перед выходом.
— Ладно! — кивнул Туаньцзы.
Едва отец затворил дверь, малыш повернулся к младшему и извлёк из закромов их главное сокровище — сияющую жемчужину.
— Братик, вот тебе шар, только не уползай далеко! — наказал Туаньцзы, подкатывая к нему огромный перламутровый шар.
— А-а... Шал! — Глазёнки Эрбао вспыхнули от радости. Он налетел на жемчужину всем телом и с упоением покатился на ней по перине.
Пока дети резвились на постели, Су Циньюнь уединился в загородке, чтобы ополоснуться. Не желая оставлять малышей без присмотра, Чанго велел Эртэну поглядывать за ними, а сам быстро перемыл посуду, набрал бадью тёплой воды и совершил молниеносное омовение в соседней комнатке.
Выйдя, он забрал скинутую мужем одежду, сложил её вместе со своими вещами и детским бельём, перестирал всё на руках, вывесил сушиться и наконец отправился отдыхать.
* * *
На следующее утро Лу Чанго поднялся с первыми лучами солнца и принялся за сборы. Крупной утвари оставалось совсем ничего, а вот мелочовки набралась целая гора. Чанго укладывал скарб в повозку, когда во дворе появился Су Фуюнь.
— Брат Чанго, подсобить чем?
— Не надо, сам справлюсь. Вы у себя всё уложили? — спросил Лу Чанго.
— Ещё вчера всё закончили! — ухмыльнулся Фуюнь, едва скрывая волнение. — Брат, когда трогаемся?
— Позавтракаем — и сразу в путь.
Вскоре всё имущество было увязано, непогруженной оставалась лишь кровать в господской спальне. Су Циньюнь уже поднялся и хлопотал у очага, готовя утреннюю снедь. Чанго зашёл в дом, чтобы растолкать двух карапузов.
Разбуженный Туаньцзы сонно перевернулся на другой бок и, углядев отца, пробормотал:
— Дидя...
— Глазки прорезались, соня? — Чанго подхватил старшего под мышки и поднял на воздух.
— Прорезались... — Потянувшись, Туаньцзы обвился ручонками вокруг папиной шеи, прижался к плечу и немедленно захрапел вновь.
Тем временем очнулся и Эрбао. Извиваясь на перине, словно гусеничка, он подполз ближе и защебетал:
— А-а... Дидя!
— И ты проснулся? — Освободив вторую руку, Чанго сгрёб и младшего.
— Угу-м! — Эрбао уткнулся нежной щечкой в отцовское лицо.
В комнату вошёл Су Циньюнь. Увидев умиротворенно спящего старшего сына, он с улыбкой качнул головой:
— Туаньцзы всё ещё дрыхнет?
— Глаза на миг приоткрыл — и снова в сон погрузился, — ответил Чанго, глядя на прижавшегося к нему карапуза.
Циньюнь подошёл ближе и забрал младшего на руки.
— Му-му! — Завидев муфу, Эрбао расплылся в счастливой улыбке, выставив напоказ три только что прорезавшихся зубика-рисовины.
— А-а-а! — подразнил его Циньюнь, ласково боднув носом в мягкую щечку. Малыш заходился заливистым смехом.
Время поджимало. Су Фуюнь со своими уже дожидался во дворе. Чанго бережно перенёс спящего Туаньцзы в повозку и уложил на мягкое, пока Датэн и Эртэн заканчивали прибирать спальню.
Закрепив последний узел с вещами, Лу Чанго забрался на козлы. Едва хозяин занял своё место справа, верные псы Дахэй и Эрхэй одним махом запрыгнули на повозку и чинно усадились с противоположной стороны.
— Трогаем! — подал голос Лу Чанго.
— Есть! — отозвался Су Фуюнь с задней повозки.
Под размеренный стук копыт тяжелые повозки неторопливо миновали городские ворота.
Отец Су отодвинул плотную занавеску и бросил прощальный взгляд на удаляющиеся стены Пограничного города. В уголках его глаз блеснули невольные слезы.
Наконец-то они покидают эти края. Какое же это счастье.