Чжун Цину казалось, будто он видит удивительно яркий сон. Разноцветные сполохи света, подобно витражным бликам, один за другим озаряли его сознание.
Он видел себя: любопытный, парящий среди благодатных облаков и радужного тумана, он приветливо кивал любопытствующим духам. Видел, как с кистью в руке выводил стремительные иероглифы за столиком в изящной беседке.
— А-Вэнь, — окликнул его кто-то.
Он поднялся и с подчёркнутым почтением поклонился:
— Император Фэнду. А вот «А-Фэн» звучит так себе — будто прозвище какого-нибудь безумца.
Тот даже не изменился в лице. Взяв его кисть, он вывел на рисовой бумаге черта за чертой два иероглифа: «Бай Ци».
Белые журавли с курлыканьем кружили над ними, рассекая воздух белоснежными перьями. А-Вэнь весело подхватил кисть и молниеносно поставил жирную кляксу прямо на кончик носа Бай Ци.
Прежде чем хозяин успел нахмуриться и перехватить его запястье, А-Вэнь взмахнул широкими рукавами и умчался прочь, едва не поднимая пыль из-под ног.
«А-Вэнь, ну ты и дерзкий! Никто бы больше не осмелился!»
«Ты что, решил хозяйничать на голове самого Бай Ци?!»
«Плохи твои дела. Он же свирепый, неужто не боишься кары?» — шептались кругом.
Поговаривали, будто Император Фэнду, Бай Ци, повелевал казнями и битвой, отличаясь невероятной суровостью. Он ступал по горам трупов и морю крови, и от него неотступно веяло смертью. Одного его взгляда хватало, чтобы заставить трепетать любого.
Однако, пробежав круг, А-Вэнь заметил, что погони нет. Озадаченный, он остановился, развернулся и покорно поплёлся обратно к беседке, над которой всё так же кружили журавли.
Там он и увидел Бай Ци: тот сидел на корточках у пруда, закатав рукава, и прижимал к носу пригоршни воды, пытаясь отмыться.
А-Вэнь осторожно подобрался ближе и смущённо пробормотал:
— Это же отборная сосновая тушь, которой записывают небесные каноны. Смыть её — та ещё задача.
Бай Ци резко поднял голову. Перед А-Вэнем предстало... прежде безупречно красивое лицо, а ныне густо украшенное тёмными разводами.
Он не сдержался и расхохотался так, что согнулся пополам. Но и этого казалось мало — от смеха он просто рухнул на землю, замарав полы одеяний прибрежной грязью.
Самое удивительное, что Бай Ци — тот самый грозный владыка, наводивший страх на все шесть миров, — хоть и насупился, но у него от самых мочек ушей разлился румянец, а на губах проступила улыбка, которую невозможно было сдержать.
А-Вэнь замер, не сводя с него глаз.
«Как описать подобную сцену в словах?»
В следующее мгновение, прежде чем он успел хоть что-то сообразить, кончика его носа коснулся холод. Бай Ци вытащил ту же кисть и влепил ему ответную кляксу! И вот у воды остался сидеть и отмываться уже сам А-Вэнь.
Это был первый раз, когда он увидел улыбку Бай Ци.
Как единственный бог, способный вызвать улыбку на лице Императора Фэнду, он мгновенно прославился на все шесть миров. К тому же его слог был не превзойдён. Будда Майтрея просил его написать тост, ведомство Грома — разработать корпоративные правила, а Бодхисаттва Гуаньинь доверила ему редактуру «Сутры Сердца».
Изначально он жил на небесах, но, устав от бесконечной суеты и назойливых просьб, придумал отличный выход — перебрался в Подземное царство.
Шли годы.
То, что выходило из-под его пера, можно было назвать монументальными трудами, вот только сам он их терпеть не мог. С каждым днём они казались ему всё более сухими и скучными. Всякий раз, берясь за очередной заказ, он корчил кислую мину.
Единственной работой, приносившей ему истинное удовольствие, оставалась новелла «Похищенная юная жёнка бессмертного владыки». Написанная втайне, в свободное от службы время, она насчитывала тридцать частей. Сюжет кипел страстями, изобиловал сочными деталями, и вдохновение било ключом. А всё потому, что прототипом главного героя служил его близкий друг — Владыка преисподней.
Взгляд друга с каждым днём менялся. Бай Ци наносил визиты всё чаще: сначала раз в месяц, потом каждый день, а под конец и вовсе норовил провести с ним за одним столом и завтрак, и обед, и ужин.
А потом настал день, когда А-Вэнь почувствовал: мир богов и привычные сюжеты исчерпали себя. Для писателя потеря вдохновляющей темы — катастрофа. Ненашедшая выхода жажда творчества копилась внутри, угрожая превратиться в настоящую стихийную беду.
Он ходил мрачнее тучи. Ни золотые горы, ни денежные деревья, ни изысканные наряды Ткачихи его больше не радовали. Он устремлял взгляд к далёкому миру смертных, понимая: именно там кроются сюжеты, ради которых стоит жить...
* * *
В резиденции Владыки преисподней ярко горел свет. Быкоголовые, Лошадиноликие и тьма стражников сновали без устали, осторожно расставляя принесённые со всех сторон подношения: резные сосуды, драгоценные блюда, нефриты, самоцветы и кушанья с небесных пиров.
Лишь в спальне царил полумрак. На столике у изголовья тлела единственная благовонная палочка, наполняя комнату глубоким древесным ароматом сандала.
Чжун Цин медленно разомкнул веки и заметил у кровати тёмную силуэтную фигуру. В слабых лучах света, пробивавшихся из дверной щели, угадывался высокий мужчина, подпиравший щеку ладонью и не сводивший с него глаз.
Чжун Цин попытался подняться, опираясь на руки, но обессиленно пошатнулся. Бай Ци тут же мягко, но решительно прижал его к подушкам:
— Поспи ещё. Ты слишком слаб.
Однако Чжун Цин лишь ухватился за его руку и потянулся навстречу, уткнувшись лицом в шею Бай Ци и впитывая знакомое, родное тепло.
— Я ведь всё вспомнил, Сяо Бай.
Голос его звучал чуть хрипло ото сна. В этой простой фразе сквозила едва уловимая нежность, которую Чжун Цин и сам от себя не ожидал. Взгляд Бай Ци потемнел, он крепко сжал его в объятиях — так, словно боялся упустить нечто хрупкое и ускользающее.
— Ты всё вспомнил, Чжун Цин...
Чжун Цин ощутил, как от этого объятия по телу разливается ласковая волна. Пусть он и был Звёздным Владыкой Вэньцюем, сейчас он прежде всего оставался Чжун Цином.
Он тихо проговорил:
— Кстати, раньше, говоря о Звёздном Владыке Вэньцюе, ты всегда называл меня А-Вэнем. А стоит нам начать встречаться — и сразу «Вэньцюй». Я знаю, ты просто боялся, что я заревную к самому себе. Теперь это не имеет значения. Мы — одно целое. Можешь снова звать меня А-Вэнем.
Нахлынувшие воспоминания отозвались тупой болью в затылке — слишком уж велик был объём памяти. Но когда Бай Ци обнимал его, поглаживая по шее и спине, внутри поселялось полное умиротворение. Точно так же, как и несколько дней назад, когда он засыпал в объятиях Бо Ханя.
Рука Бай Ци тянулась к ночнику, и мягкий свет озарил его лицо. В этих чертах сплелись древние и новые воспоминания: пред ним был тот, кто полюбил его бесконечно давно и не пожалел сил, чтобы отыскать. Однако встретившись с ним взглядом, Чжун Цин заметил, как в зрачках Бай Ци вспыхнул опасный, почти дикий огонёк безудержной ревности.
Чжун Цин чувствовал: добром это не кончится.
Бай Ци склонился к самому его уху и низко прошептал:
— Ты обмолвился, будто те две линии любовной судьбы принадлежали Бо Ханю и мне?
Чжун Цин сжался:
— Ну да... А что такого? Твои красные нити связывали меня и А-Вэня.
— Я только что узнал, — голос Бай Ци стал совсем глухим, — что подобные кривые проявляются лишь после... близости между возлюбленными. Так что...
Щёки Чжун Цина мгновенно вспыхнули.
— А-Вэнь у нас, оказывается, тот ещё умелец, — неторопливо продолжал Бай Ци. — Пока я тут сражался на передовой, вы там предавались утехам?.. А ведь я на тот момент даже целовался-то толком... Ну, с натяжкой мог сойти за «чистого и невинного». И как же ты сподобился? Всего за три дня...
Чжун Цин был на грани отчаяния.
Кто бы мог подумать, что этот человек способен ревновать к самому себе?! Вжился в роль и никак не выйдет?
Но времени на размышления не осталось: Бай Ци расстегнул верхнюю пуговицу, обнажив изящную линию ключиц. Он смотрел на него сверху вниз, а на губах играла едва уловимая, двусмысленная улыбка.
Бай Ци подался вперёд и накрыл его губы поцелуем.
— Сяо Цин. А-Вэнь.
Стоило Бай Ци произнести эти имена, как к щекам Чжун Цина снова прилила горячая волна. Не в силах сопротивляться, он прикрыл глаза и ответил на поцелуй.
— На этот раз А-Вэнь здесь.
* * *
Утром, пока Чжун Цин умывался, Бай Ци вальяжно подпёр дверной косяк и стал пересказывать события последних дней. Он вместе с группой «А» — Гуаньинь, сонмом божеств и даосов — вел изнурительный бой с Хундунем. Древний зверь обладал чудовищной силой и мог поглотить их в один миг. Богам приходилось лавировать и уворачиваться, не обошлось и без потерь среди небесных воинств.
Когда силы Хундуня иссякли, подоспела группа «Б» во главе с Чжун Цином. И тут, как и видел Чжун Цин, чудовище издало оглушительный рёв, разметав всех во все стороны. Бай Ци действительно упал в районе Ванфуцзин и тут же потерял сознание. В тот миг он понял: жизнь Бо Ханя оказалась под угрозой, или тот принял решение, из-за которого его воплощение должно было развеяться!
Впрочем, в момент взлёта Чжун Цин вобрал в себя половину божественной сущности, ранее данную ему Бай Ци, а также половину от Бо Ханя. На тот момент никто ещё не знал наверняка, что он — воплощение Вэньцюя, однако его сила была ближе всего к божественной, так что ритуал сработал бы даже на смертном.
Никто не ожидал, что Чжун Цин сразу примет облик Владыки Эпидемий — проявление Звёздного Владыки Вэньцюя — и вернёт божественные сущности владельцам. На стороне Бо Ханя что-то произошло, и Бай Ци верную силу обрёл вновь, успев вступить в бой.
— В мире смертных творится полная чехарда, люди наяву увидели богов и демонов. Такого от сотворения мира не бывало! Как теперь быть? — вспомнил Чжун Цин.
— Об этом не беспокойся, — Бай Ци погладил его по голове. — Строительная бригада во главе с Лу Банем уже восстанавливает разрушения. А журнал «Вдохновение» совместно с фармацевтическим заводом «Дияо» запустил акцию по бесплатной раздаче оздоровительного эликсира. Через предприятия и уличные комитеты, сверяясь со списками Подземного царства, каждый житель столицы получит свою порцию. Помимо укрепления здоровья, туда примешали два процента Отвара Забвения, так что о битве никто и не вспомнит.
— Облик Владыки Эпидемий... поистине великая сила, — с уважением добавил Бай Ци.
— А та кисть... — Чжун Цин хотел было вспомнить о кисти Даомо, но Бай Ци мягко оставил эту тему: Чжун Цин только оправился, и ему не следовало перегружать голову.
Они вышли из комнаты и застали Быкоголового, бережно расставлявшего вещи на резной этажерке.
Хотя в бытность их романа боги и без того засыпали резиденцию подношениями, на сей раз повод был особый. Во-первых, вернулся А-Вэнь; во-вторых, Владыка преисподней сошёлся со своей первой любовью; а в-третьих, они только что спасли мир.
Бай Ци взял с полки пару парных кружек: на одной выведено «А-Вэнь», на другой — «Сяо Бай». Из этих чашек они пили много веков назад. Выполненные из яркого салатового пластика, они выглядели довольно дешево. Бай Ци нахмурился:
— Кто это прислал? Зачем нам пластиковые стаканы?
— Это от Сестрицы Гуаньинь, — прогудел Быкоголовый. — Её ваза из чистого нефрита разбилась, так что новый сосуд сделали из того же материала...
— Тритан! — подхватил Чжун Цин. Это ведь он посоветовал Гуаньинь этот материал.
Бай Ци взял кружку с надписью «А-Вэнь» и налил ему воды.
В этот момент в резиденцию впорхнул еще один гость — режиссёр Ван Мяо. Сияющий Ван Мяо подбежал к Чжун Цину и хлопнул его по плечу:
— Чжун Цин! Я ведь помогал тебе с небес, ты почувствовал?!
Чжун Цин замер:
— Чего?
— Я открыл новую технику! — с гордостью заявил Ван Мяо. — Вся картина мира может разделяться передо мной на раскадровку! Я понял, что это пригодится, и передал эту силу тебе!
Чжун Цин округлил глаза:
— Так это был ты?! Постой, а ты-то как там оказался?!
Ван Мяо искренне удивился:
— А почему мне там не быть? Вся команда «Вдохновения» была на передовой, я просто обязан был помочь! Как военный документалист, я снял всю битву богов и демонов от начала до конца. На днях сяду за монтаж. Через неделю выпустим блокбастер «Великое сражение божеств и будд шести миров с Хундунем: А-Вэнь сходит с небес»! Будет разрыв! Всё равно у смертных память подчистят — решат, что это голливудские спецэффекты!
Чжун Цин только растерянно моргнул.
Сотрудники «Вдохновения» верны своему делу до самого конца!