Стоило Инь Шухуаню снять контактные линзы, как мир вокруг размывался в туман. Цвет его глаз был результатом редкой генетической мутации: у обоих родителей радужки были обычного чёрного цвета, и лишь у него одного — ярко-синими, из-за чего он выглядел метисом.
В обычной жизни Шухуань носил чёрные линзы. Во-первых, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей необычной внешности, а во-вторых, из-за близорукости — без них он дальше пяти метров не отличал человека от столба.
Его редкий цвет глаз не был особым секретом: фанаты об этом знали, хоть и предпочитали лишний раз не афишировать. Что до близорукости, то глаза он испортил себе не сам — родители утверждали, что он родился с плохим зрением, с каким-то врождённым изъяном из самой материнской утробы.
* * *
На следующее утро Цзян Минь прислала к Инь Шухуаню человека с той самой каллиграфией.
Получив листок, Шухуань с глубокомысленным видом принялся его разглядывать. В искусстве каллиграфии он не смыслил ни черта, но даже его неискушённый взгляд уловил: вещь поистине редкая.
Да ещё и в стиле Цю — любимом стиле дедушки!
«Что ж, промедление смерти подобно. Как раз сегодня выходной, съезжу-ка к деду. Порадую его, а под шумок и про развод заговорю...»
Дорога от дома Шухуаня до резиденции старца Иня занимала от силы полчаса — пять-шесть остановок на метро.
Традиционный сыхэюань дедушки прятался в глубине неприметного, но фешенебельного переулка. Дорожка туда вела через аллею платанов. Под ногами Шухуаня сухо похрустывала опавшая осенняя листва, и вскоре перед ним предстала старинная, строгая усадьба.
Охранники у ворот, узнав гостя, торопливо поклонились:
— Молодой господин! — и поспешили распахнуть тяжёлые двери.
Намереваясь порадовать деда, Шухуань вошёл во двор и застал старца Иня за утренней гимнастикой. Любимая дедовская птица по кличке Лун-эр заходилась радостным щебетом при виде гостя, словно рвалась из клетки ему навстречу.
— Отвали, глупая пичуга, не до тебя, — шутливо пригрозил ей Шухуань.
Старец Инь закончил плавный па тайцзицюань, отпил из пиалы чаю и с совершенно благочестивым видом косо взглянул на внука. Потом издал выразительный «хмык».
Шухуань тут же примерил на себя маску примерного внука:
— Дедушка, ну что ты сразу хмыкаешь? Весь день настроение портишь! Ты хоть знаешь, что я тебе принёс?
— Поменьше зубы заговаривай, — фыркнул старец Инь. — Если пришёл не сводить меня в могилу, я уже небесам благодарен.
Шухуань надул губы, на округлившихся лисьих глазах отразилась фальшивая обида, а голос зазвучал с елейной сладостью:
— Ну за кого ты меня принимаешь? Я же самый заботливый внук на свете! Давай я тебе плечи позомну?
Старец Инь изогнул бровь. Взгляд его без слов говорил: «Без нужды ты и пальцем не шевельнёшь. Внезапная любезность — верный признак дурного умысла».
Дед бил без промаха: Шухуань действительно заявился сюда, чтобы утрясти вопрос о разводе с Цзи Юанем.
В любой другой семье для развода хватило бы согласия супругов, но только не в клане Инь. Здесь до сих пор царили замашки патриархальной знати. Браки младшего поколения никогда не определялись чувствами: либо династические союзы бизнеса, либо альянс коммерции и политики — словом, выгода превыше всего.
Старшие братья Шухуаня женились весьма удачно и представительно. Когда женился старший, газеты смаковали подробности целую неделю, а в трендах Вэйбо имя его невесты — олимпийской чемпионки — не сходило с первых строчек. Средний брат сошёлся с дочерью гонконгского магната: влюбился ещё во время учёбы, а поскольку семьи были равны по статусу, сыграли свадьбу сразу после университета и уже воспитывали двоих детей.
И лишь брачный союз Шухуаня и Цзи Юаня старец Инь выстроил лично, притом по абсолютно абсурдной причине. Вся семья тогда встала на дыбы: родные решили, что дед выжил из ума, раз во имя «уплаты долга признательности» готов сломать жизнь собственному внуку. Ведь любой зрячий видел: из троих внуков дед больше всех души не чаял именно в Шухуане.
Словом, ни жениться, ни развестись без благословения патриарха Шухуань не мог. Стоило сделать шаг без его ведома — и от злопамятного старика вовек не обобрался бы проблем.
Старец Инь уселся за стол и велел управляющему подать две пиалы каши, попутно распорядившись приготовить любимые закуски Шухуаня.
Шухуань постукивал пальцем по полированной столешнице из ценного грушёвого дерева, а мысли в его голове неслись со скоростью вихря.
«А что, если сначала просто аккуратно прощупать почву? Зачем сразу отдавать свиток? Вдруг дед и так согласится на развод, а я зазря израсходую каллиграфию? Такую ценность надо беречь как охранную грамоту! Глупо палить такой козырь с первого же хода... Посмотрю сначала на его настрой. Если согласится без лишних слов, оставлю свиток на будущее».
Закалённый армейской службой в молодости, старец Инь и в свои семьдесят восемь выглядел едва на шестьдесят. Кнутом или дубиной ему служить не требовалось — тяжело кованая трость с резным драконом в его руках порхала так, что дух захватывало.
Едва взгляд Шухуаня упал на этот «костыль», как икры ног отозвались фантомной болью.
«Чёрт бы всё побрал... С самого детства меня этой железякой охаживает».
Присмирев, Шухуань решил, что первым делом надо разоружить старика. А чтобы не тянуть кота за хвост, выпалил всё на одном дыхании:
— Дедушка, я хочу развестись с Цзи Юанем.
Рука деда с пиалой застыла. Он медленно поднял глаза.
Шухуань вытянулся в струнку, словно нашкодивший первоклассник.
Старец Инь так же медленно опустил пиалу, после чего его пальцы накрыли резной набалдашник трости.
Шухуань не стал ждать у моря погоды. В то же мгновение он мёртвой хваткой вцепился в дедовскую руку.
Они замерли в немом противостоянии. Пальцы обоих дрожали от напряжения. Шухуань смотрел на деда с искренним ужасом и обречённо замотал головой:
— Считай, я ничего не говорил!
Мрачная мина старца Иня не смягчилась ни на йоту. Шухуань проклинал себя за несдержанность, но отпустить руку не смел.
Ещё бы! Отпустишь — и тебе конец!
Старик обладал отменной реакцией и недюжинной силой, поэтому Шухуаню пришлось навалиться обеими руками, чтобы удержать трость. Столешница между ними заходила ходуном. Было непонятно, кто кого перетянет: старик — оружие, или внук — старика.
В этот момент управляющий тактично внёс поднос с кашей:
— Господин, молодой господин, подкрепитесь сперва, не стоит вести разговоры на голодный желудок.
Шухуань не успел позавтракать, и желудок уже начинал поболивать. Запах свежей каши подействовал мгновенно. Ловким движением он выдернул трость из-под дедовской руки и сдал её управляющему:
— Дядя Цай, идите, мы с дедушкой поедим наедине.
Глаза Шухуаня прямо-таки умоляли дядю Цая бежать с этой тростью на край света, а лучше — выбросить её в Атлантический океан.
Оставшись без оружия, старец Инь показался внуку куда добродушнее. У Шухуаня даже возникла иллюзия, будто дед сменил гнев на милость. Расслабившись, он только потянулся к пиале, как «сменивший гнев на милость» старик выдвинул потайной ящичек под столешницей и молниеносно извлёк оттуда запасную трость.
Не успел Шухуань и глазом моргнуть, как на него обрушился оглушительный удар.
Тихий древний дворик огласился истошным воплем.
— Старый хрыч! Ну ты и хитёр! — орал Шухуань, уворачиваясь за ствол дерева. — Когда ты успел спрятать туда вторую?! Раньше такого не было!
Старец Инь аж пыхтел от ярости, норовя заехать внуку по икрам или спине:
— А как иначе с таким прохвостом, как ты?! Без запаса не обойтись!
— А-а-ай! Хватит! Ногу перебьёшь! — подпрыгивал Шухуань, уворачиваясь с ловкостью дикой лисицы.
Старик носился за ним по двору, а следом плелись управляющий и прислуга. Все делали привычно-беспомощные лица и вяло уговаривали старика остыть. Дядя Цай, вынянчивший Шухуаня с пелёнок, насмотрелся на эти баталии с лихвой. Дело известное: шуму много, да толку чуть. Дед замахивался грозно, но бил любя, не вкладывая силы. Проблема была лишь в том, что молодой барчук был изнежен и поднимал гвалт от малейшего прикосновения.
Спустя двадцать минут помятенький Шухуань уселся за стол, злобно косясь на деда.
Старец Инь гордо вскинул подбородок:
— Недоволен?
— Очень надо! — буркнул Шухуань, уплетая кашу.
Покончив с едой, он снова вернулся к мыслям о разводе. Он ведь перед Цзи Юанем грудь колесом выпячивал, божился, что уболтает деда! Если уж Цзи Юань решил играть в недотрогу и тянуть резину, Шухуань заставит его локти кусать!
Выждав паузу, Шухуань заглянул старику в лицо:
— Дедушка, на самом деле я пришёл не просто так. Я принёс тебе свиток с каллиграфией.
Старик прикрыл глаза, делая вид, что не слышит, но через мгновение буркнул:
— Подкупить меня решил?
— Да как ты мог такое подумать! Это от чистого сердца, сыновняя почтительность! К тому же там твой любимый стиль Цю. Дедушка, ну взгляни хоть одним глазком!
Шухуань умело сменил кнут на пряник: канючить и подлизываться он умел как никто. Старец Инь вздохнул и сдался:
— Давай сюда свой свиток.
Внук у него был хорош всем, да только нрав имел строптивый. Эх, если бы не Цзи Кайцзюнь, заслонивший Шухуаня от пули... Беднягу тогда двое суток вытаскивали в реанимации, но так и не спасли. Перед смертью у него была лишь одна просьба. Старец Инь дал слово и нарушить его не мог. Единственный выход — если Цзи Юань сам потребует развода. Но это из области фантастики: судя по донесениям, Цзи Юань без ума от Шухуаня.
А главное — его имя, да и та прошлая жизнь...
Старец Инь тяжело вздохнул. Совпадение это или провидение?
Шухуань долго копался в рюкзаке, пока не извлёк из потайного кармана помятый, словно сушёная слива, листок со стилем Цю и текстом «Манифеста об очищении окружения государя» — «Цинцзюньцэ». Разгладив его на столе, он выжидающе уставился на деда.
Поначалу старец Инь не ждал ничего стоящего. Этот сопляк с детства увлекался гонками, футболом да скейтбордом — всякой молодёжной дрянью, а к каллиграфии был глух. Наверняка кто-то подсунул ему бумажку, чтобы подольститься к старику. Словом, пустая трата времени. Все достойные образцы на рынке давно перекочевали в дедовскую коллекцию, а вкусы у него были привередливые — рядовые работы мастеров его не трогали.
Он лишь вскользь глянул на принесённый листок. Дешёвая рисовая бумага, ни рамки, ни подложки — полнейшее небрежение.
Шухуань и сам понял, как убого выглядит подарочек:
«Чёрт, надо было хоть рамку купить, а то стыдоба-то какая...»
Последний козырь с треском провалился. Какая муха его укусила? С чего он взял, что обычный листок заставит деда сменить гнев на милость? Сказки да и только!
«Ладно, заберу от греха подальше».
Смутившись, Шухуань потянулся за бумагой, как вдруг выражение лица деда изменилось.
Поначалу старец едва бросил взгляд. Но в следующее мгновение его брови сошлись к переносью. Он взял листок и въелся глазами в первую же строку. Чем дальше он читал, тем сильнее хмурился, а спустя минуту на его лице застыло выражение глубочайшего потрясения.
Шухуань замер, так и не донеся руку до стола.
Лицо деда стало мертвенно-бледным, губы подрагивали, а глаза въелись в иероглифы. Если прислушаться, можно было разобрать его сбивчивый шёпот:
— Не... Не может быть... Бред...
Шухуань нахмурился. У него внутри всё похолодело. Дед никогда не позволял себе подобной слабости! Старик выглядел так, будто получил оглушительный удар под дых: на лбу и ладонях выступил холодный пот, а в глазах мешались дикий испуг, лихорадочное безумие и с трудом сдерживаемый восторг.
«Что там написано-то? — пронеслось в голове Шухуаня. — Неужели его там обругали?»
— От. Ку. Да. Это? — выцедил старец Инь.
Взгляд деда, острый словно клинок, вонзился в Шухуаня. Старик чеканил каждое слово с таким напряжением, будто удерживал себя из последних сил, чтобы не рухнуть без чувств. Он резко вскочил, едва не опрокинув кресло, — немыслимая оплошность для человека, свято блюдущего этикет.
Шухуань, заметив, что дед не выбросил листок, уже собрался было завести песню про развод, но под этим испепеляющим взглядом слова застряли у него в горле.
Глаза старца Иня налились кровью. Он вцепился в руку внука мёртвой хваткой, явно не намереваясь выпускать его из комнаты без ответа.
Шухуань испугался не на шутку и выложил всё как есть:
— Цзян Минь подарила!
Сказал — и прикрякнул, потрясённый видом старика.
Старец Инь, не терпящим возражений тоном, потребовал немедленно вызвать Цзян Минь к себе.
— Да она же на съёмках! — удивился Шухуань. — Дедушка, ты чего? Тебе так понравились эти иероглифы? Ну давай я свяжусь с автором и попрошу ещё парочку! Зачем так шуметь-то?
Понимая, что дело нечисто, Шухуань всё же набрал Цзян Минь сообщение с вопросом о каллиграфе.
Старец Инь замер. Слова внука привели его в чувство, и он осознал свой порыв. Выправка и величественность мгновенно сошли с него, оставив лишь сгорбленного, раздавленного грузом тайн старика.
«Да... Я потерял контроль», — подумал он.
Но как было удержаться? Увидев этот текст Манифеста об очищении окружения государя, он словно раскололся надвое.
Этот текст... Голос из прошлого! Он ведь лично стоял среди чиновников на улице Чанъани и слышал, как тот человек зачитывал слово за словом!
Старец Инь помнил совершенно отчётливо: после смерти того человека все его рукописи и указы сгорели в пламени дотла. Включая этот самый Манифест об очищении окружения государя.
Текст не мог сохраниться! Старик лично искал в хрониках, летописях, исторических архивах — нигде не осталось и строчки!
Откуда же манифест империи Великая Чжоу, сгоревший сотни лет назад, появился в руках его внука?!
А почерк! Этот почерк он не перепутает ни с чем на свете! Никто в мире не способен выводить иероглифы столь безупречно. Даже привычка слегка вытягивать последний штрих — та же самая! Старик помнил этот почерк до мельчайших деталей: на каждом государственном докладе стояли именно его размашистые резолюции...
«Но... действительно ли это он?»
Старец Инь закрыл лицо руками.
А вдруг просто похожий почерк? Вдруг текст где-то всё же уцелел? Столько «вдруг»... А что, если всё это — лишь слепая случайность?
Голова трещала от мыслей. Старик бессильно опустился в кресло. С чего он взял, будто тот человек, подобно ему самому, переродился в этом мире?
Он бросил взгляд на непонимающего Шухуаня, и сердце заныло: ведь Шухуань ничего не помнит... Откуда же уверенность, что он вернулся?
«Нельзя действовать очертя голову. Надо всё выяснить. Кем бы ни был автор, я обязан узнать, чья рука вывела эти строки».
Приняв решение, старец Инь открыл глаза и твёрдо произнёс:
— Про развод с А-Юанем даже не заикайся. Я не дам согласия. Пока Юань сам не придёт и не скажет мне это в лицо, развода не будет. Думаешь, я не вижу твои хитрости?
Поняв, что номер не прошёл, Шухуань уныло потянулся за листком, но получил от деда лёгкий щелчок по пальцам:
— Каллиграфию я забираю.
«Ничего себе! Ни развода, ни свитка, да ещё и бока намяли! — обомлел Шухуань. — Я что, специально припёрся сюда за порцией побоев?!»
Впрочем, деду, кажется, работа вполне пришлась по душе? Что ж, не всё потеряно! Спрошу у Цзян Минь и попрошу у мастера ещё парочку листов!
Но реакция деда глубоко засела в голове Шухуаня. Старик выглядел так, будто встретил призрака давнего, невероятно дорогого друга.
«Тем более надо узнать, кто автор! Вдруг именно этот каллиграф станет моим ключом к разводу?»
Эта мысль вернула Шухуаню прежний оптимизм. Видя, что дед утомлён, он попросил управляющего проводить старика в спальню, а сам клятвенно пообещал найти таинственного мастера.
Старец Инь несколько раз строжайше наказал ему не относиться к делу спустя рукава, но, не слишком доверяя легкомысленному внуку, приказал дяде Цаю начать собственное расследование.
Он обязан узнать правду.
Вернувшись в кабинет, старик достал из тайника шкатулку. Пальцы соприкоснулись со старой, покрытой запекшейся кровью холодной яшмой.
Спустя мгновение на глаза старика навернулись слёзы.
Если это действительно он...
Старец Инь замер и прошептал с закрытыми глазами:
— Ваш верный слуга... ждал слишком долго.
* * *
Едва Шухуань переступил порог, на телефон пришло сообщение от Цзян Минь.
Открыв диалог, Шухуань обомлел: Цзян Минь писала, что каллиграфию вывел какой-то начинающий актёр!
«А я-то думал, там именитый мэтр... — удивлённо протянул он. — Нынче и актёрам полагается быть эрудитами?»
Впрочем, какая разница, раз Цзян Минь знает автора. Никаких поисков не требуется! А раз парень из шоу-бизнеса, то стоит Шухуаню с его статусом мазнуть пальцем, как тот сам прибежит на цыпочках. Единственный, кто смел воротить от него нос, — это Цзи Юань с его вечно каменной физиономией!
Он тут же отправил уточняющий вопрос. Цзян Минь ответила голосовым сообщением:
«А, это артист, которого привёл Цзян Юй. Сейчас разузнаю точно».
Шухуань нахмурился: «Цзян Юй? Опять он! Куда ни глянь — везде его имя!»
Студия Цзянь Юя набирала обороты, но не до такой же степени, чтобы каждый первый встречный оказался его подопечным!
Следом пришла вторая аудиозапись:
«Кажется, его зовут Цзи Юань... Запомнила его по алой родинке у самой нижней губы...»
Имя «Цзи Юань» прозвучало как гром среди ясного неба.
Шухуань застыл, не веря собственным ушам.
Однако Цзян Минь не оставила ему ни единого шанса на сомнение, прислав снимок со съёмочной площадки с красной стрелочкой: «Вот он. Скинуть номер?»
В эту секунду мир для Шухуаня рухнул.
Словно его швырнули в ледяную воду — в ушах стоял лишь оглушительный гул, заглушающий все остальные звуки.
«Как... Как это может быть он?!
Как, чёрт возьми, это вообще возможно?!»