— У вашего хозяина день рождения?
— Угу!
— И что, праздничный пир устраивают?
— Не-а.
— Значит, мне нужно... — начал было Юань Ашэн.
Гу Лю улыбнулся настолько слащаво и ласково, что у Ашэна ёкнуло сердце. Предчувствуя недоброе, он зажал уши руками.
Гу Лю прочистил горло и с лучезарной ухмылкой откашлялся:
— Вам нужно просто разделить с господином трапезу! Отведать отварных блюд! Вдвоём!
Гу Ци серьезно кивнул:
— Именно так.
Юань Ашэн хлопал глазами, решив притвориться глухим. Он круто развернулся, прошмыгнул в комнату и захлопнул дверь. Заперся — и всё, ни до кого ему дела нет.
На дувале Гу Лю лениво навалился на плечо Гу Ци:
— А-Ци, и что теперь делать?
Гу Ци дернул плечом, скидывая с себя бесхребетного приятеля, и отвесил тому легкий пинок:
— Брачные утехи. Разве не понятно? Ну и глупец.
Повиснув вниз головой на стене, Гу Лю почесал подбородок, предпочтя не заметить презрительного взгляда названого брата:
— Ну да, молодым господинам положено такие вещи загодя знать... А-Ци, я тоже хочу жену! Сосватай мне кого-нибудь.
Гу Ци ровно отозвался:
— Во дворе по соседству бегает Хуахуа.
— Сам ты Хуахуа!
А Хуахуа, между прочим, была огромной пегой собакой из соседской усадьбы маркиза.
* * *
В полуденный час во дворе Облачной Задушевности раздался стук у ворот.
Юань Ашэн, как раз мирно обедавший, от стука вскочил и мгновенно затворил двери своей комнаты. Страусиная политика или нежелание ввязываться в чужие хлопоты — неважно, но выходить он категорически отказывался.
В боковой пристройке А-Бин и Доуэр уплетали пирожки. Пирожки с курицей, с ладонь величиной, румяные, хрустящие снаружи и сочные, упругие внутри. Кажется, курица уже до смерти надоела, а этаких горячих пирогов всё равно можно было съесть парочку за один присест.
Доуэр откусил огромный кусок, утер губы и побежал отпирать.
А-Бин, услышав, как в хозяйской комнатке звякнул засов, потыкал кончиком палочки Гу Лю:
— Молодой господин опять с хозяином вздорил?
Гу Лю с важным видом ухмыльнулся, задрав бровь дугой:
— Эх, не понять тебе!
— Ну так объясни.
— Холостякам не постичь! Это называется... любовной перепалкой!
А-Туань совершенно искренне поинтересовался:
— А у тебя откуда жена взялась?
* * *
— Ты кто?
Доуэр отпер калитку.
За порогом стояла целая охапка диких трав, за которой едва угадывался незнакомый человек.
Мальчик обернулся и закричал во двор:
— Брат Бин, к нам гости!
За воротами зашумели, заговорили. Юань Ашэн прижал ухо к дверной щели. Услышав про какую-то сухую траву, он перевел дух и облегченно похлопал себя по груди.
«С какой стати мне, мелкой сошке, соваться к старику на день рождения?»
Успокоившись и вспомнив про недоеденный мясной пирог, Ашэн с легкой улыбкой потянул створку на себя...
И тут же звонкий голос Доуэра разрезал тишину двора:
— Молодой господин! Брат Гу Дун пришел!
* * *
Двадцать пятый день девятой луны.
Осень выдалась погожей, чистой. Белоснежные облака, похожие на пухлые отварные цзяоцзы, лениво плыли в мягких золотистых лучах солнца.
Юань Ашэн крутился без сна всю ночь и заснул лишь к предрассветному часу Инь. Свет проникал сквозь оконный переплет, ложась на пол полупрозрачными шелковыми лентами, да только некому было любоваться этой красотой — свернувшийся под одеялом калачиком хозяин сладко спал, уткнувшись носом в подушку.
В это время Гу Кэцзюэ уже вернулся с утреннего приема при дворе.
Если не было крайнего государственного дела, Старший министр избегал лишних встреч с придворными. Сегодня, в день его рождения, желающих засвидетельствовать почтение набралось бы слишком много, поэтому его экипаж, вопреки обыкновению, повернул к задним воротам поместья Гу.
Гу Дун с завалинки спустил подножную скамеечку.
Гу Кэцзюэ, приподняв полы пурпурного чиновничьего платья, высадился из экипажа. Даже нагибаясь, он держал осанку так безупречно и прямо, точно одинокая сосна на крутом утесе.
У ворот его встретил дворецкий:
— Господин, господа из Ведомства ритуалов и Ведомства финансов уже присылали поздравления.
— Угу, — Гу Кэцзюэ переступил порог.
— Хозяин вернулся, — глухо прошамкал привратник, которого в доме звали стариком Го.
Внимание Гу Кэцзюэ привлек предмет в руках старика. Это был гладкий округлый бамбуковый туесок высотой с полдолони — простая вещь, какую часто используют в обиходе бедняки. Ничего особенного, да только точно такие же туески и плетеные лукошки стояли длинным рядом вдоль каменной клумбы у входа. Навскидку — не меньше сотни.
Гу Кэцзюэ замедлил шаг:
— Старик Го сегодня в добром расположении духа?
Седовласый старик, держа свой бамбуковый кувшинчик, шагал с удивительной легкостью — куда ревее и живее молодого Гу Дуна.
— А то как же! Нынче у господина день рождения, — старик с гордостью приподнял туесок. — Вот, принес мой скромный подарок. Примите, сделайте милость.
— У меня в кабинете их и так уже премножество.
— Много не бывает, берите! Старик специально для вас отбирал.
Гу Кэцзюэ принял подарок:
— Благодарю.
— Да за что же спасибо, господин! Не приклони вы меня в свое время, мои кости давно бы истлели в чистом поле.
В глазах Гу Кэцзюэ мелькнула теплая улыбка.
Старик Го неожиданно и звонко хлопнул в ладоши, отчего два спутника за спиной министра вздрогнули.
Старик Го добродушно расхохотался:
— Эка! Молодой еще, а все суровый. Улыбайтесь почаще! Я свой долг исполнил, ступайте по делам, господин.
Гу Кэцзюэ кивнул. Направился было дальше, но снова остановился.
Старик Го, заметив его замешательство, уверил:
— Не извольте беспокоиться, ворота я стерегу крепко.
Гу Кэцзюэ покачал головой:
— В вашей верности я не сомневаюсь. Только... моя супруга весьма робкого нрава. Прошу вас, не напугайте его случайно.
Старик слегка округлил глаза, но тут же лукаво усмехнулся:
— Понимаю, понимаю. Буду кроток, как агнец.
Гу Дун за спиной хозяина едва не поперхнулся воздухом.
«Моя супруга?! Кроме молодого господина Юаня у господина никого нет!»
Дворецкий Гу Сян сжал спрятанные в рукавах дрожащие ладони.
Господин во всеуслышание назвал молодого господина Юаня супругой! Значит, он бесповоротно признал этот брак! Надо скорее обрадовать госпожу!
* * *
От задних ворот усадьбы до двора Облачной Задушевности было рукой подать.
Гу Кэцзюэ провел пальцами по прохладному шелку чиновничьего платья. Густые темные ресницы опустились. Постояв в задумчивости, он повернул к апартаментам Юань Ашэна.
Гу Дун шагнул было за ним, но отец резко дернул его за рукав.
— Ты куда намылился?
— Как куда? Я же личный слуга господина!
Дворецкий отвесил сыну звонкий подзатыльник:
— Не видишь, куда господин направляется?
— Отец, за что драться-то?!
— За то, что я твой отец!
— Да-да, мой родной родитель...
* * *
Ворота двора Облачной Задушевности были слегка приоткрыты, а щель между створками сплошь забита свежей зеленью.
Гу Кэцзюэ оправил парадное платье и поджал пальцы, легким стуком коснувшись дерева.
— Господин! — прошептал А-Бин и мгновенно отступил в сторону, освобождая проход.
Гу Кэцзюэ на мгновение напрягся, но тут же вернул себе внешнее спокойствие. Он готов был встретить град вопросов от своего юного избранника, но, войдя, увидал, что двери главного дома все еще заперты.
Он остановил жестом готовых заговорить слуг:
— Маленький молодой господин еще не поднимался?
— Нет, — отозвался А-Бин. — Всю ночь ворочался, заснул только перед самым рассветом.
Гу Кэцзюэ замер, заложив руки за спину, и долго смотрел на затворенную дверь.
— Пусть поспит, — тихо проговорил он наконец. — И не говорите ему, что я приходил.
Ашэн боится.
«Что ж, пусть всё идет своим чередом. Откроемся, когда он сам будет готов».
Если бы Гу Лю или остальные узнали, что их господин изменил решение прямо на пороге, у них отвалились бы челюсти: ведь Старший министр славился тем, что никогда не отступал от задуманного. Впрочем, ради Юань Ашэна он нарушал собственные правила уже столько раз, что одним больше, одним меньше — значения не имело.
Он готов был уступить ему во всем. Кроме одного — он ни за что не отпустит его от себя.
* * *
После утренней трапезы усадьба Гу стала наполняться гостями.
Прибывали целыми компаниями — все сплошь золотая молодежь столицы: кому двадцать с лишним, кому едва исполнилось пятнадцать. Шелковые парчовые одежды, драгоценности, важность во взоре... Кабы не авторитет дома Гу, эти молодые шалопаи задирали бы носы выше столичных пагод.
— Вы видели Наставника Гу?
— А ты надеялся встретить его лично?
— Будто тебе самому не любопытно взглянуть на того, кого он намедни привез в дом!
— Ха-ха-ха! А я-то думал, наш Наставник под своей строгой маской — сухой сухарь и ханжа. Оказывается, он куда искушеннее нас!
— Да уж! Кто в столице решится со всей помпой завезти в дом наложника-мужчину? Максимум держат тайком.
— Теперь я называю его «Наставником» от чистого сердца и с глубочайшим почтением!
— Кхм-кхм!
— Брат Лу, ты снова занемог?
Словно из воздуха перед строптивой пятеркой возник дворецкий Гу.
— Приветствую молодых господ, — ласково улыбнулся Гу Сян.
Гао Шихэн, второй сын маркиза Нанькана, только что разглагольствовавший громче всех, петушиным фальцетом ойкнул и едва не поперхнулся. Но тут же взял себя в руки и напустил на себя развязный вид:
— Дворецкий Гу... Что ж вы подкрадываетесь без звука?
Гу Сян смиренно сложил руки в рукавах:
— Не хотел мешать изысканной беседе молодых господ.
Гао Шихэн поперхнулся второй раз. Замялся, но, обладая изрядной долей наглости, быстро нашелся:
— Дворецкий Гу, мне бы снова книги переписать... Наставник Гу не выделит пару фолиантов?
Гу Сян всплеснул руками:
— Как удачно! Я как раз несу вам новое задание.
— А-а, опять переписывать...
— Забирайте, — Лу Цинь обменялся с дворецким быстрым взглядом и первым аккуратно принял тяжелый том.
Глядя на него, остальные тоже без особого восторга разобрали фолианты. Впрочем, обращались они с книгами подчеркнуто бережно: Наставник Гу души не чаял в своем собрании. При возврате слуги дотошно проверяли каждую страницу. Книги-то редкие, редчайшие рукописи! Испортишь хоть листок — сам-то ты, может, и отделаешься испугом, а вот твоему родителю на службе не поздоровится: наставничество Гу Кэцзюэ над столичными балагурами санкционировали сами отцы семейств.
* * *
К полудню поток гостей утих, и в поместье Гу накрыли праздничный стол. В кои-то веки обитатели Восточного и Западного дворов собрались вместе.
На главном месте восседала госпожа Цзян Минь, мать Гу Кэцзюэ. По правую и левую руку от нее расположились Гу Кэцзюэ и его младший брат Гу Синшу. Рядом с Синшу сидела его супруга Мин Юйчжу с крошечным Гу Циъанем на руках.
— Старший сын, ты навещал сегодня бабушку?
— Навещал, матушка, — отозвался Гу Кэцзюэ.
— А... твой супруг?
Гу Синшу с женой переглянулись и украдкой уставились на Гу Кэцзюэ. Когда это у брата успел появиться супруг?
Гу Кэцзюэ сразу понял, что до слуха матушки уже дошли его утренние слова. Он не стал отпираться и мягко проговорил:
— Он плохо спал ночью, так что я велел не беспокоить его до вечера.
— Вот оно что... Бедняжка, видать, замаялся. Пусть отдохнет как следует, — Цзян Минь лучезарно улыбнулась.
Взгляд Гу Кэцзюэ слегка потеплел:
— Матушка не против?
Против чего? Того, что невестка оказалась мужчиной? Зная характер и судьбу старшего сына, который всю жизнь изнурял себя службой и лишениями...
— Лишь бы тебе было по душе, — тихо и ласково ответила Цзян Минь.
— Благодарю вас, матушка.
— Мы же одна семья.
Гу Синшу поднял кубок:
— Брат! В день твоего рождения мы обязаны осушить по чаше!
Цзян Минь заметила умысел младшего сына и поджала губы, однако останавливать не стала: немного вина для тепла в осенний день не повредит.
Мин Юйчжу тут же присоединилась:
— Старший брат, спасибо за вашу заботу о нашем А-Ане.
Малыш Гу Циъань поднял пиалу с молочной кашкой:
— Спасибо, дядя!
Гу Кэцзюэ посмотрел на троих близких и чинно поднял свой кубок:
— Не стоит благодарностей.
Хоть семья Гу была невеликой, согласия и тепла в ней водилось куда больше, чем во иных пышных и многолюдных знатных домах.
* * *
Пока в доме царило семейное веселье, к главным воротам поместья Гу во весь опор неслась одинокая фигура.
Человек этот был хлипок с виду, бледной кожей напоминал ученую девицу — не кто иной, как Пан Цзин, успевший отличиться дракой на праздник Двойной Девятки. Держа в руках охапку книг, он летел так, словно за ним гнались дикие звери.
— Дворецкий Гу, подождите! Я успел!
Вдруг из-за створок ворот выскочил смуглый, ладно скроенный юноша — Хэ Цзыюй.
Пан Цзин едва успел затормозить:
— Хэ Цзыюй, с дороги! Не мешай!
— Кто тебе мешает, дурачина!
— Давай сюда, я сам отдам, — Хэ Цзыюй протянул руку.
Все книги, выдаваемые из библиотеки Гу, заносились в строгий реестр: кому, когда и на какой срок. Время возврата высчитывалось с аптекарской точностью — ровно столько, сколько требуется человеку, если переписывать фолиант по-честному по несколько часов в день. Разумеется, шалопаи находили выход: нанимали каллиграфов, чтобы те копировали почерк.
Пан Цзин задержался лишь потому, что писец вовремя не отдал работу.
Если просрочить... О, просрочка каралась страшным образом!
Прошлый бедолага, опоздавший со сдачей, был лично доставлен дворецким в поместье Гу. Два месяца под суровым оком Наставника он выводил иероглифы, превращая свои «куриные лапы» в нечто приемлемое, и заново переписал весь фолиант от корки до корки. Когда он вышел из поместья, на него больно было смотреть — исхудал, осунулся...
Но и это не всё! Вскоре ту самую переписанную книгу Наставник Гу передал в библиотеку Государственной академии. Академические зубрилы при каждом прочтении проклинали скверный почерк, а там и до Императорского двора дошло: чиновники-столоначальники высмеяли отца того юноши, мол, «кто не способен воспитать сына, тот и с государственными делами не справится». С тех пор отцы столичных семейств строжайше следили за каллиграфией своих отпрысков.
Пан Цзин, помня эту историю, трясся от страха:
— Ты же сам ни строчки не переписал!
Хэ Цзыюй вспыхнул, но упустить случай поддеть приятеля не мог:
— Будто ты сам писал!
— Ах ты!..
— Что, подраться захотел?!
— Ой, да кто это у нас тут шумит? — из дверей выплыл управляющий Гу Сян. — Молодой господин Пан и юный генерал Хэ! Как удачно, хозяин как раз у себя. Прошу за мной.
Оба юноши разом похолодели.
— Всё из-за тебя! — прошипел Пан Цзин.
Хэ Цзыюй оскалился:
— А нечего было хвастать и умыкать у меня книгу!
Пан Цзин задрожал от гнева:
— Да я тебе с пяти лет помню, как ты в штаны прудил! Ты до сих пор за это мстишь?!
— Пан Ичуань, ты напрашиваешься на хорошую трепку!
* * *
— Весело проводите время?
В столовой за столом сидел Гу Кэцзюэ, полуприкрыв глаза. Пан Цзин и Хэ Цзыюй застыли перед ним, словно два вытянутых в струнку тополя, виновато опустив головы.
Госпожа Цзян Минь давно удалилась с невесткой и внуком. Единственным, кто остался под давлением авторитета старшего брата, был Гу Синшу. Увидев двух новых жертв, Синшу попытался проскользнуть к выходу на цыпочках.
— Сидеть, — негромко раздался голос Гу Кэцзюэ.
Гу Синшу тоскливо вздохнул и вернулся на место, бросив умоляющий взгляд на Гу Сяна. Дворецкий сочувственно поглядел на него и растворился за дверью. Их старший господин во всем был безупречен, да вот только во хмелю становился совершенно непредсказуемым.
Гу Синшу клял себя на чем свет стоит. Он-то надеялся подпоить брата, чтобы избавиться от его строгого присмотра, да кто ж знал, что алкоголь подействует с точностью до наоборот!
— Вы двое... Садитесь за стол. Сначала поедите, потом поговорим, — произнес Гу Кэцзюэ ровным, безмятежным тоном.
Пан Цзин струхнул:
— Господин Гу... мы уже сыты.
Хэ Цзыюй же, нахально ухмыльнувшись, отодвинул стул:
— А вот я с удовольствием разделю с вами кубок!
Гу Сян мгновенно велел подать свежие приборы.
Хэ Цзыюй налил себе вина до краев и поднял пиалу:
— Поздравляю вас, господин Гу! Каждый год — шаг к мудрости, каждый день — полнится радостью. Желаю вам сто лет жить в ладу да согласии, словно неразлучные уточки-мандаринки!
И выпил до дна.
Гу Кэцзюэ медленно перевел взгляд на брата, затем отставил изящный малый кубок, взял увесистый глиняный кувшин и доверху наполнил глубокую пиалу, размером с добрый пироговый поднос. На глазах опешившего Синшу он осушил её в один приход.
— Ого! Вот это хватка! — восхитился Хэ Цзыюй. — Еще по одной!
Гу Синшу почти плакал:
— Брат, тебе нельзя больше пить!
Гу Кэцзюэ кивнул. Его глаза, обычно подобные темным омутам, слегка затуманились поволокой — опьянение взяло свое.
— Больше не буду, — послушно повторил он.
— Тогда я, пожалуй, пойду...
— В кабинет, — мягко перебил его Гу Кэцзюэ. — Гу Синшу, прошу.
— Брат...
— Показывай дорогу.
Синшу поплелся к выходу, шепнув Гу Сяну:
— Дворецкий, спаси...
Гу Сян немедленно отвернулся и стал изучать сень осенних деревьев.
Хэ Цзыюй уже вознамерился уйти вместе с Пан Цзином, но тяжелая рука министра опустилась ему на плечо:
— А ты — ешь.
* * *
В кабинете.
Гу Кэцзюэ чинно сидел на тахте, уставившись в одну точку отстраненным взглядом.
За резной ширмой, у письменного стола, Гу Синшу и Пан Цзин сидели с натужно выпрямленными спинами. На лбу у каждого покоилось по тяжелому фолианту, а руки выводили иероглифы — они на память переписывали наставления своих родов. По правую руку от каждого уже возвышалась внушительная стопа исписанных листов.
При этом строчки о том, что «нельзя принуждать к хмельному» (из правил рода Гу) и «надлежит соблюдать сроки и держать слово» (из правил рода Пан), были щедро обведены идеальными красными кругами.
— Пан Второй... — прошептал Синшу. — Почему Хэ Цзыюя с нами нет?
— Потому что твой брат, хоть и пьян, а справедливость блюдет.
— Не верю! Ему просто понравилось пожелание про уточек-мандаринок!
— Надо же, какие мы сообразительные...
— Слышь, кабы он был моим братом, я бы уже давным-давно чин получил!
— Мечтай больше! Он МОЙ брат!
На тахте за ширмой Гу Кэцзюэ тихо завалился набок и уснул.
Синшу сдавленно ахнул:
— Пан Второй! Сбежим?!
Пан Цзин хмыкнул:
— А ты попробуй. Если жизнь не дорога.