Когда до него наконец всё дошло, Юань Ашэн окончательно оставил всякие попытки сопротивляться:
— Хочешь — казни, хочешь — милуй, твоя воля.
Он выложил это заявление, преодолев неимоверную робость, но в ответ не раздалось ни звука. Гу Юньцзи хранил полное молчание.
Зато к шее подступало мягкое, убаюкивающее тепло — её сплошь согрело чужое дыхание и близость.
— Ты чего молчишь-то?.. — едва слышно прошептал Ашэн, но его тихий голос потонул в размеренном дыхании уснувшего человека.
Подождав ещё немного, юноша неловко попытался выпрямиться. Когда он чуть ранее подхватил и притянул к себе Гу Кэцзюэ, то оказался сидящим у него на коленях полубоком. А пытаясь от смущения «провалиться сквозь землю», зарылся лбом прямо ему в шею.
Затекли и поясница, и шея. Единственным утешением оставались ладони — те всё ещё утопали в чужих руках и были совершенно тёплыми.
У Гу Кэцзюэ были широкие, сухие ладони. Он сжал обе ручонки Ашэня в своих, так что снаружи едва виднелись лишь тыльные стороны кистей. Смотрелось это со стороны крайне двусмысленно.
Когда это они успели так сойтись?
Ашэн слегка шевельнул пальцами, намереваясь выскользнуть из чужого захвата и подняться.
Пусть тот и выхаживал его всю прошлую ночь, это ещё не давало права вот так бесстыдно пользоваться положением!
Ладони уже почти выскользнули из захвата, и в глазах Ашэня блеснула торжествующая искорка. Однако порадоваться он не успел: широкая ладонь сместилась и вновь накрыла его пальцы, сжав их крепко, точно пеньковый канат.
— Ашэн, я спать хочу... — пробормотал Гу Кэцзюэ, даже не открывая глаз. Голос его звучал до того спутанно и глухо, что сразу становилось понятно: человек вымотан до предела.
— Хочешь спать — иди к себе в Двор Покоя и Уединения!
Ашэн безжалостно разжал его пальцы, соскочил на ноги и опрометью бросился в дальний угол беседки. Оттуда он настороженно уставился на мужа.
Едва живительное тепло в объятиях рассеялось, фениксовы очи Гу Кэцзюэ медленно приоткрылись. Сонная пелена мигом сошла, уступив место предельной ясности.
Он вальяжно откинулся на кушетку, точь-в-точь как матёрый белый волк, приметивший добычу. А добычей этой выступал маленький, пугливый белый котёнок.
— Какой же ты неблагодарный, Ашэн, — неторопливо произнёс Гу Кэцзюэ.
Юноша мгновенно выпрямился, точно натянутая струна. Округлые глаза расширились; подсознательно он всё ещё содрогался перед этим человеком, но язык удержать не мог:
— Сам ты неблагодарный!
Гу Кэцзюэ тихо усмехнулся:
— Уже не боишься меня?
От этой неожиданной мягкой улыбки Ашэн на мгновение обомлел. Вглядевшись в улавливаемые в чужом взоре всё более дерзкие и лукавые искры, он почувствовал, как мочки ушей обдало жаром.
Они же вроде как противостоят друг другу! Чего он растаял, как глупая девчонка?!
— Не смейся! — в досаде вспыхнул юноша.
Гу Кэцзюэ выпрямился:
— Ладно, не буду. О чём Ашэн хочет спросить?
Юноша подозрительно сощурился:
— С чего ты взял, что я вообще собираюсь о чём-то спрашивать?
Гу Кэцзюэ качнул головой:
— Упустишь случай — другого может и не быть.
— Спрошу!
Ашэн подбежал к своему табурету, подхватил его и переставил поодаль, так чтобы их разделял стол. Усевшись, он мельком глянул на мужчину и тут же отвёл взор:
— Тебя зовут Гу Юньцзи?
— М-м, — тихо отозвался Гу Кэцзюэ.
Ашэн быстро покрутил глазами, сводя концы с концами:
— Выходит, Юньцзи — это твоё второе имя?
— Ашэн и впрямь сообразителен, — не скупясь на похвалу, улыбнулся Гу Кэцзюэ.
Ладно, если бы тот сразу назвался Гу Кэцзюэ, юноша всё равно бы не поверил. А ведь потом Старший министр прямо сказал, что он — Гу Юньцзи! Стоило проявить хоть каплю любопытства, спросить того же А-Бина или Гу Лю, и сразу стало бы ясно: Юньцзи — это вежливое имя Гу Кэцзюэ!
Теперь локти кусать поздно. Он уже успел вывалить прямо ему в лицо столько гадостей про него самого...
Полный обиды и досады на самого себя, Ашэн обнял колени и сжался в комок:
— Всё я понял... — понуро уставился он в землю. — Ранее я уже сказал: хочешь бей, хочешь наказывай. Моя вина.
— Бежать больше не собираешься? — уточнил Гу Кэцзюэ.
Ашэн тяжко вздохнул про себя. Уголки его глаз виновато опустились, и он механически покачал головой:
— Не собираюсь.
Умный человек всегда уступает силе.
— Вот и ладно, — Гу Кэцзюэ постучал подушечками пальцев по столешнице и мягко улыбнулся: — А сбежишь — я тебя просто снова поймаю.
Ашэн, не раздумывая, вспыхнул и вскочил с места:
— Бессовестный!
Взоры Гу Кэцзюэ лучились лукавством:
— Искать собственную супругу — какая же в этом бессовестность?
Встретив этот насмешливый взгляд, юноша мгновенно сдулся, вновь превратившись в забитого, жалкого вида котёнка.
Теряя последние остатки смелости, он пробормотал:
— Не хочу с тобой препираться. Я ухожу.
Заметив, что юноша уже отодвигает бамбуковую штору, Гу Кэцзюэ подхватил с кушетки накидку и поспешил вслед за ним.
Ашэн почти бежал, но Гу Кэцзюэ хватило пары размашистых шагов, чтобы нагнать его.
— Ашэн, — с невольным вздохом окликнул он. — Не застудись.
Всё такой же вспыльчивый и горячий — что взбредёт в голову, то и делает.
Набросив на плечи юноши тёплую плащ-накидку, Гу Кэцзюэ не стал его удерживать.
— Хозяин, мы не идём за ним? — поинтересовался подоспевший слуга.
— Вернёмся и поспим, — надо было набраться сил, иначе выдерживать выходки этого неуёмного молодого господина станет невмоготу.
* * *
Двор Облачной Задушевности
Вернувшись к себе, Юань Ашэн первым делом устремился на кухню. Кутаясь в плотную накидку, он уселся на табурет, став похожим на круглый меховой комочек.
Вся челядь собралась здесь же. Слуги с нескрываемым любопытством поглядывали на молодого хозяина, который с глубоким экзистенциальным кризисом на лице уставился на таз с карасями.
— Молодой господин, — Доуэр присел рядом с ним на корточки. — На печи варится суп из древесных грибов, подать немного?
Ашэн печально усмехнулся и внезапно выбросил вперёд руку. Точно ловкий рыбак, он сгреб Доуэра за обе щёки:
— Ах ты, малый Доуэр... Ты ведь тоже давно знал, что Гу Юньцзи — это Гу Кэцзюэ?! Ладно А-Бин со своей братией меня дурачили, так ты-то куда с ними за одно?!
Доуэр тут же принялся сбивчиво оправдываться сквозь зажатые щёки:
— Это не я! Это всё Брат Бин мне накавел! И брат Гу Дун тове! Они мне увожалями! Молодой господин, защити-и-и!
— А-Бин, А-Туань... — Ашэн взъерошил слуге волосы до состояния птичьего гнезда, после чего отпустил беднягу и с хищной, зловещей ухмылкой повернулся к остальным: — А ну, поднимитесь сюда.
— Кто всё это умыслил? Когда? И главное: сколько раз Гу Кэцзюэ приходил сюда и что делал?!
Выспросив всё до мельчайших подробностей, Ашэн с ужасом осознал, что от его непорочности не осталось и следа. Они уже несколько раз делили одно ложе! Вот ведь старый лис!
Ашэня до такой степени разбирала злость, что хотелось разыскать этого мерзавца и отплатить ему той же монетой — затащить в постель! А то сам-то он даже ничего толком не помнит!
Тьфу! Совсем не то он имел в виду!
Доуэр с остальными внезапно заметили, как щёки их господина вспыхнули густым румянцем, точно смазанные румянами. Впрочем, несмотря на залитые краской щёки, выглядел он куда менее грозно, чем минуту назад.
Слуга поспешно преподнёс ему пиалу с отваром: при ярости расходуются силы, нужно восполнить баланс энергии.
* * *
Весь остаток дня А-Бин с товарищами внимательно следили за Юань Ашэнем. Тот вёл себя как обычно, что одновременно и успокаивало, и внушало тревогу.
Ложась спать, слуги молились, чтобы господин одумался — а ещё лучше, если бы он сразу перебрался в покои к Старшему министру. Под присмотром хозяина им не пришлось бы жить в вечном страхе за его выходки.
Однако мечтовым замкам суждено было разбиться.
Ещё не рассеялся предрассветный сумрак, когда от задних ворот поместья Гу скрытно отбыла крытая повозка.
Прижимая к груди узел с вещами своего господина, Доуэр сжался в уголке экипажа, точь-в-точь нахохлившийся цыплёнок, и упёрся подбородком в пожитки:
— Молодой господин, а точно ли хорошо вот так тайком уезжать?
Разве бывало такое, чтобы выданная замуж дочь — или сын — сбегала в родительский дом без ведома супруга? В Великой Янь подобное случалось лишь тогда, когда над новобрачной надругались в доме мужа. В нормальных семьях родня в тот же день хваталась за дрыны и шла учинять расправу над обидчиками.
Но что касалось сыновей...
Доуэр сокрушённо смерил взглядом своего господина: за него-то уж точно заступиться никто не захочет.
От этого полного жалости взгляда у Ашэня по коже побежали мурашки. Он тут же наградил Доуэра звонким щелчком по лбу:
— Не смей смотреть на меня с такой жалостью! Всё со мной в порядке!
— Но молодой господин, ты ведь один возвращаешься в отчий дом...
— Какой ещё отчий дом! Я просто еду проведать родню! — Ашэн скрестил руки на груди и откинулся на стенку повозки. — Гу Кэцзюэ мне слова против сказать не посмеет.
— В самом деле, господин? Вы так уверены? А как же то, что вы до смерти боитесь нашего зятя?..
— Ах ты...
Ашэн зажал ему рот, натянуто улыбаясь:
— Малыш Доуэр, а нельзя хоть изредка не подрывать авторитет своего господина?
Доуэр послушно закивал, и Ашэн разжал пальцы.
Погладив слугу по вихрастой голове, юноша тихо, с чувством вздохнул:
— Мне просто нужно проветрить голову.
Ему требуется время, чтобы переварить новость: его предполагаемый «дряхлый старик-муж» на деле оказался статным красавцем, идеалом его вкуса!
Вот вернётся он — и станет... Нюхуру... Тьфу! Станет мужчиной, стоящим за спиной самого Старшего министра!
Теперь у него есть законный повод заполучить этого красавца. Но прежде нужно набраться душевных сил, иначе при виде Гу Кэцзюэ перед глазами сразу будут всплывать собственные глупые выкрутасы. А стоит ему струсить — и прогнуть этого человека под себя уже не выйдет.
Доуэр кое-как уловил суть господских рассуждений:
— А вы хотя бы предупредили господина зятя?
На улице сейчас небезопасно, и Ашэн был вовсе не столь глуп, чтобы увиливать от ищейки Гу Кэцзюэ. Гу Лю и Гу Ци всё так же следовали за ним по пятам.
— Без надобности, он и так знает.
Ашэн вдруг вспомнил, как во время сбора османтуса стоило ему отправить Доуэра за подмогой, как Гу Дун тут же явился со слугами.
Похоже, ещё с тех пор Гу Кэцзюэ приставил к нему тень.
Как и подобает настоящему Старшему министру. Прозорлив!
Раньше Ашэн непременно разразился бы бранью за такую слежку, но память у него была дырявая, а сообразительность подводила, так что он даже не придал значения собственным догадкам.
— Но ведь и в поместье Юань вы не подавали вести, — напомнил слуга.
— А надо было?
— Ну... главная госпожа ведь может разгневаться.
Ашэн слегка хлопнул его по макушке:
— Пусть ворчит сколько влезет, нам-то что.
— Верно! — Доуэр крепче сжал узел. — Нам-то что!
* * *
Поместье Юань
После прошедшего снегопада дороги даже после расчистки оставались скользкими. Повозка плелась неспешно, так что к поместью Юань они добрались лишь к рассвету.
Ашэн не стал поднимать шум и беспрепятственно проник в поместье Юань.
Чтобы попасть в его бывшие покои, требовалось миновать главный двор, где проживала старшая мать. Едва подобравшись к его ограде, Ашэн с Доуэром без лишних слов прибавили шагу.
Но надо же было такому случиться: именно в этот миг из ворот кто-то выскочил.
Мужчина выглядел встрёпанным, одежда на нём висела косо, а на лице застыла паника. Впрочем, благодаря юношеским чертам лица, любой прохожий признал бы в нём чрезвычайно привлекательного зрелого красавчика.
Ну и кто бы это мог быть, если не его собственный батюшка?
Ашэн едва сдержал смешок; на его лице само собой просияло предвкушение хорошего зрелища.
Приподнявшись на цыпочки, он заглянул за спину беглецу. Погони не видать. Можно наслаждаться моментом.
Он весело помахал подбегающему мужчине:
— Отец, доброе утречко!
Юань Цзоучхунь на ходу спешно пытался запахнуть халат и скороговоркой выпалил:
— Утро-утро! Прикрой меня, прикрой скорей!
И, не останавливаясь, дал дёру.
— Эх, как жаль! — Ашэн, задорно увлекая за собой Доуэра, пустился наутёк.
— Господин, о чём вы жалеете?
— О том, что старик так и не растянулся на льду!
Здешний отец Юань Ашэня выглядел точно так же, как и его батюшка из прошлой жизни.
Разница заключалась лишь в том, что в этой жизни родителю повезло больше: он служил официальным столичным чиновником. Жил в неге и заботе, окружённый вниманием главной супруги и многочисленных наложниц, отчего превратился в холеного щёголя.
Холëность эта проявлялась не столько в белизне кожи, сколько в болезненной, избалованной бледности.
— Забавно, но куча жён — это вовсе не всегда благо, — со злорадством хмыкнул Ашэн.
— Господин, а что значит «куча жён»...
Ашэн зажал слуге рот и, пригнувшись, уставился на поворот тропинки:
— Прислушайся, меня будто кто-то зовёт?
Доуэр хлопал глазами, вслушиваясь в тишину, после чего качнул головой:
— Никого.
Ашэн отпустил его и, закинув руку ему на плечо, зашагал дальше лёгкой, беззаботной походкой.
— А ну-ка ещё раз послушай.
— Ой! Это Датоу!
— Да ну? — Ашэн почесал за ухом. Теперь он, что ли, оглох?
— Датоу! Мы здесь! — обрадованный Доуэр едва не подпрыгнул на месте.
— Дурачина Ашэн!
Ашэн усмехнулся. Теперь и он услышал этот крик.
Впрочем, после такого вопля Доуэра о его прибытии прознает всё поместье.
Чего юноша не знал, так это того, что едва он ступил за порог, служанки уже устремились доложить обо всём старшей матери Чан Цзя.
* * *
В полдень Юань Ашэн восседал за обеденным столом в обществе домочадцев.
На главном месте располагался Юань Цзоучхунь. Завидев сына, он одарил его сложносочинённым взглядом — смесью признательности и затаённого упрёка.
Ашэн лишь недоуменно хлопнул ресницами.
Впрочем, отец обладал отходчивым нравом, а потому вскоре целиком ушёл в поглощение кушаний.
Подпирала его старшая мать Чан Цзя.
По обе стороны от родителей сидели сыновья, воспитанные Чан Цзя: старший молодой господин Юань Чжимао и второй молодой господин Юань Чжихон. И лишь следом за ними примостился Юань Ашэн.
Достаточно сравнить их имена, чтобы понять, насколько ничтожно было его положение в семье.
В этой жизни прежнего владельца тела тоже звали Ашэн.
Но это имя не имело никакого отношения к роду Юань: так в детстве ласково окликала его нянька. В то время как его собственное имя в прошлой жизни ему дала родная бабушка.
Впрочем, ценили его здесь или нет, Ашэню было абсолютно всё равно.
В семействе Юань свято блюли порядки. Отец Чан Цзя служил в ведомстве ритуалов, и сама она твёрдо верила, что «без циркуля и угольника не построишь круг и квадрат».
Все понимали, что обед устроен не просто так, а потому следовали правилу «за едой не вести речей», чтобы скорее закончить.
Ашэн жевал без малейшего аппетита.
Привыкнув к свободе во Дворе Облачной Задушевности, он тяготился этой удушливой атмосферой за столом.
Да и угощения в поместье Юань, хоть и превосходили скудный рацион Датоу и остальных ребятишек, особым изыском не отличались.
Два мясных блюда, четыре овощных да жидкий суп. Сплошная постность.
Окинув взглядом скудную трапезу, Ашэн поразмыслил о своём и мысленно вздохнул, а раздражение само собой сошло на нет.
Семья Юань никогда не купалась в роскоши.
И пусть жизнь здесь была несладкой, старшая мать ни разу не попыталась выставить за ворота Датоу и остальную дюжину сирот — включая и его самого в прошлом, — которых когда-то приютила покойная бабушка Юань, хоть Чан Цзя и вывела всех на чистую воду, доказав, что в них нет ни капли крови Юань.
Даром кормить чужие рты — это уже немало.
Доуэр когда-то бродяжничал, да и остальные ребятишки были такими же беспризорниками.
В эту суровую зиму они, конечно, могли бы перебиваться в приюте для бедных, но жизнь там всё же уступала даже убогому быту поместья Юань.
Выходит, главная госпожа оказалась далеко не столь жестокосердной, как могло показаться.
За этими размышлениями трапеза подошла к концу.
Умяв две пиалы риса, Юань Цзоучхунь поспешно отложил палочки, и домочадцы вслед за ним замерли. Едва глава семьи удалился, остальные ещё немного поклевали еду и тоже закончили.
Чан Цзя прополоскала рот, чинно поправила складки платья и поднялась.
Ашэн без слов покорно последовал за ней.
Примостившись на табурете в гостиной, Ашэн невольно выпрямил спину. Потупив взор, он разрывался между телесной памятью, требовавшей проявлять почтение к старшей матери, и накатившей после сытного обеда дрёмой.
Витая в облаках, юноша молил лишь об одном: чтобы восседавшая во главе зала госпожа скорее перешла к делу.
Разумеется, Чан Цзя и сама не намеревалась тратить на него попусту время:
— Юань Ашэн, почему ты вернулся один?
— Я заскучал по дому... вот и решил навестить, — едва слышно пролепетал Ашэн, умело изображая прежнюю пугливость.
Чан Цзя отличалась статной, благородной красотой.
Однако годы управления поместьем и суровый нрав наложили свой отпечаток, отчего окружающие редко замечали её привлекательность, видя лишь вечно недовольное выражение лица.
Стоило госпоже нахмуриться, как все обитатели поместья начинали трепетать.
Старший молодой господин Юань Чжимао держался невозмутимо, а вот второй, Юань Чжихон, метнул в Ашэня преисполненный ярости взгляд.
— А доложил ли ты Его Превосходительству Старшему министру о своём намерении? — строго спросила Чан Цзя.
Ашэн покачал головой.
— Дерзость! — Чан Цзя звонко грохнула ладонью по столу.
Юань Чжихон тут же вжал голову в плечи.
Впрочем, едва строгий взгляд матери коснулся его, парень мгновенно восстановил исполненную достоинства осанку законного наследника.
«Эх, какой актёрский талант пропадает!» — мысленно усмехнулся Ашэн.
— Да он... кажись, и так в курсе, — робко подал голос Ашэн, выждав, пока порыв гнева утихнет.
Что и говорить, отыгрывал он своего прежнего персонажа просто безупречно.
Чан Цзя поперхнулась воздухом.
Впрочем, спустя миг суровое выражение разгладилось:
— Насколько хорошо тебе живётся в поместье Гу?
Ашэн кивнул:
— Превосходно.
И впрямь превосходно — настолько, что он уже успел пожалеть о своём решении вернуться в эту глушь.
— Коли хорошо — то и ладно, — Чан Цзя поднялась с места и смерила Ашэня взглядом, каким смотрят на неразумное дитя.
На юношу нахлынула тяжёлая аура госпожи.
Впрочем, до давящего величия старого Гу ей было ох как далеко. Ашэн сохранял полное хладнокровие и даже мысленно воздал благодарность Старшему министру.
— И всё же, раз ты принадлежишь дому Гу, пусть и не имеешь статуса законного супруга, как ты дерзнул без дозволения покинуть усадьбу?
— Я наказывала тебе всячески угождать Старшему министру. И это ты называешь угождением — сбежать обратно в поместье Юань?!
— Куда делись все те правила, которым я тебя учила?
Ашэн молчал. В такие моменты любое слово сыграет против тебя.
И впрямь, переведя дух, старшая мать заметно сменила гнев на милость:
— Прислуживать Его Превосходительству — благословение небес! Поместье Гу во сто крат превосходит наш скромный дом. Тебе надлежит лишь свято исполнять долг наложницы. Будешь вести себя смирно — и дом Гу тебя не обделит.
Ашэн смиренно наклонил голову:
— Слушаюсь.
— Хорошо, коль разумеешь.
— На сей раз я закрою глаза на твою выходку. Проведёшь здесь пару дней и возвращайся. Впредь без особой нужды порог этого дома не переступай.
— Понял?
Ашэн кивнул:
— Понял.
Отрезанный ломоть, да и только!
Впрочем, двух дней ему хватит с лихвой.
Выслушав наставления, Ашэн тотчас устремился в свой старый флигель — туда, где спал на общих нарах вместе с Датоу и остальной детворой.
Датоу уселся рядом с Ашэнем на край деревянного настила, болтая босыми ногами:
— Дурачина Ашэн, главная госпожа сильно тебя взгрела?
Ашэн качнул головой и стал доставать привезённые из дома Гу лакомства.
— Приволок из поместья Гу, объедение! — улыбнулся он.
За те несколько месяцев, что они не виделись, ребятишки заметно вытянулись.
В промасленной бумаге лежали аккуратные, не помявшиеся сладости — Доуэр берёг узел пуще глаза.
Перед Ашэнем уселись трое старших: десятилетний Датоу и семилетние близнецы Чан Цзо и Чан У. Раньше они делили одну комнату.
Глядя, как дети уминают сласти за обе щёки, а половину спешат перепрятать по укрытиям точно запасливые белки, Ашэн испытал смешанное чувство грусти и нежности.
— Ешьте, я много привёз!
Однако Датоу лишь поглядел на него со всей серьёзностью, с какой только способно смотреть десятилетнее дитя:
— Лакомствами нельзя объедаться, их нужно смаковать понемногу.
— Дурачина Ашэн, а ты надолго к нам? — спрятав свою долю, близнецы Чан Цзо и Чан У вернулись к нему. Чан Цзо встал слева от Ашэня, а Чан У — справа.
Раньше прежний глупенький Ашэн вечно путал братьев, вот мальчишки и придумали такую хитрость. С тех пор это правило соблюдалось неукоснительно.
— На два дня, — Ашэн показал два пальца.
Чан Цзо оживился:
— Ашэн, а пойдём гулять?
— Вряд ли выйдет, — вздохнул Ашэн. Гу Юньцзи предупреждал, что за ними всё ещё приглядывают ищейки из поместья князя Инь. Поездка сюда и без того была рискованной затеей, а разгуливать по улицам — значит создавать лишние хлопоты для Гу Лю и Гу Ци.
Датоу тяжко вздохнул:
— Какая жаль! А ведь сегодня устроили петушиные бои!