— А-Шэн... — Гу Кэцзюэ осторожно отвел с его лица шелковистые пряди.
Волосы скользнули по подушечкам пальцев, рассыпавшись по спине Юань Ашэна, а несколько локонов упали на белоснежную, точеную шею. Ашэн нетерпеливо повел плечом и попытался смахнуть их рукой.
Гу Кэцзюэ слегка согнул пальцы, бережно пропустил пряди сквозь ладонь, расчесывая их от самых корней и приводя в порядок этот воронов шелк. В руке у него осталась лишь бирюзовая лента.
Сжав её в кулаке, Гу Кэцзюэ убрал ленту в рукав.
— А-Шэн, на земле холодно. — Он наклонился и, обняв юношу за плечи, собрался поднять его на руки.
— Не буду я куриные ножки!
Ашэн замахал руками и ногами, взбрыкнул и сбросил с босых пяток туфли.
Услышав его голос, волчья гончая замахала хвостом еще отчаяннее и звонко залаяла.
Ладонь, державшая его за морду, разжалась. Пёс принял всё за игру: стоит Ашэну что-то буркнуть, как он тут же откликается.
Пушистый кончик хвоста задел щеку Юань Ашэна. Стало щекотно. Пьяный юноша недовольно оттолкнул Гу Кэцзюэ и вытянулся прямо на песчанике, уткнувшись в огромный — почти с человеческий рост — бок волчьей гончей.
— У-у-у... — промычал он. Мех был мягким и теплым.
Ашэн повернул голову, еще глубже зарывшись лицом в густую шерсть.
Волчья гончая обрадовалась и тихо заскулила.
Гу Кэцзюэ встретился взглядом с карими, блестящими глазами волчьей гончей.
— За то, что сбежал, я с тобой завтра рассчитаюсь, — строго произнес он.
Волчья гончая виновато опустила морду и прикрыла нос массивной мохнатой лапой. Искоса глянула на хозяина и тут же отвела глаза, тихо скуля.
Стоило псу заскулить, как лежавший на нём Юань Ашэн тоже завел свою песню:
— У-у-у, старый хрыч!
— Гу Кэ... кхм...
— Тьфу-тьфу! — Ругательства застряли в горле: он наглотался собачьей шерсти.
Ашэн морщась боднул пса лбом.
Пьяно прищурился, замер на мгновение, а потом, покачиваясь, сжал ладонями огромную собачью морду и ткнулся в нее лоб в лоб.
— Паршивый пес, ты меня кусаешь?! А вот и не... не боюсь я тебя! Я тоже тебя укушу!
И, раскрыв рот, подался вперед.
Гу Кэцзюэ среагировал мгновенно, подставив собственную ладонь.
— Ауч!
Ашэн ощутимо впился зубами в подушечку между большим и указательным пальцем.
Гу Кэцзюэ лишь слегка согнул пальцы, ласково погладив юношу по нежной, мягкой щеке:
— Ну разве так можно?
Юань Ашэн пожевал зубами — вкус оказался совсем не тот.
— Ам.
Волчья гончая недоуменно склонила голову:
— Гав?
Любимый человек был совсем рядом, так что огромный пёс не удержался и размашисто лизнул Ашэна в щеку.
В то же мгновение Гу Кэцзюэ подхватил пса за мохнатое ухо.
— У-у-у...
— Грязно, — отрезанно сказал Гу Кэцзюэ.
— Гав!
— Я сказал, грязно, — с темным лицом повторил министр и сгреб Ашэна на руки.
— Голова кружится... — бессмысленно пробормотал Ашэн, утыкаясь носом в плечо Гу Кэцзюэ. Он принюхался и пробормотал: — Пахнет... пахнет приятно.
Гу Кэцзюэ ощутил на шее его прохладное дыхание и на миг замер.
Обойдя ширму, он присел на небольшую кушетку и, подтянув лежавшую рядом шубу, плотно укутал юношу с головы до ног.
Он и сам не замечал, с каким нескрываемым раздражением косится на волкодава.
Огромная волчья гончая уселась у его ног и ткнулась носом в край шубы:
— У-у...
— Поздно уже, марш в свою конуру, — сухо приказал Гу Кэцзюэ.
— Вуф.
Гу Кэцзюэ крепче сжал объятия и прикоснулся тыльной стороной ладони к горящей щеке Ашэна.
— Гу... Юнь... цзи!
— Я здесь.
Оставлять Ашэна в этой комнате нельзя: проспится к утру — поднимет шум. Министр поднялся на ноги, крепче прижимая свою ношу, и направился к выходу.
— Господин, — вынырнул из соседней комнаты Гу Дун.
За Гу Кэцзюэ по пятам шла волчья гончая, не сводя глаз с укутанного свертка на руках хозяина.
— Вели приготовить отрезвляющий отвар и доставь во Двор Облачной Задушевности.
Гу Дун поклонился:
— Слушаюсь.
— Гу-у... а-а, Гу-у... — доносилось из шубы.
Гу Дун украдкой поднял глаза и, увидав, как господин несет юношу, хитровато ухмыльнулся.
— Что вылупился?! Пошел за отваром! — с досадой буркнул Гу Дун.
— Да ты и сам рот разинул, — огрызнулся тот. — Я пойду за фонарем. А отвар в кухне давно греется, так что сбегай сам.
* * *
Ночной ветер выдувал холод, поэтому Гу Кэцзюэ пошел коротким путем.
Волчья гончая, повиливая хвостом, семенила следом и время от времени тыкалась мокрым носом в босые пятки Ашэна.
Ашэн до смерти боялся щекотки и, чувствуя прикосновения, отбрыкивался.
Но пёс не обижался: прижав острые уши, он с радостным повизгиванием кружил вокруг длинных ног Гу Кэцзюэ, возбужденный больше всех.
Министру приходилось и удерживать юношу, и смотреть, как бы не наступить на собаку. От такой нервотрепки на лбу у него выступила испарина.
Едва они миновали извивистую дорожку подле пруда, где сквозь густые кроны едва пробивался свет и на темной воде ходили едва заметные волны, Гу Дун тихо предостерег:
— Господин, осторожнее, здесь вода.
Руки, обвивавшие шею Гу Кэцзюэ, неожиданно сжались, и зарывшийся было в мех юноша попытался выпрямиться.
Гу Кэцзюэ подхватил его крепче:
— А-Шэн, не вертись, упадешь.
— Хр-р-р...
Юань Ашэн полуоткрыл мутные глаза.
Его голова беспомощно клюнула носом и ткнулась прямо в лоб Гу Кэцзюэ. Они оказались лицо к лицу, невероятно близко.
Видя, что Ашэн упорно рвется вверх, Гу Кэцзюэ пришлось перехватить его за талию и посадить себе на руки вертикально.
— Гу... Гу Юньцзи, там пруд~
— Да, пруд, — отозвался Гу Кэцзюэ, удерживая его одной рукой, а второй натягивая ему на голову пышный, отороченный мехом капюшон.
Капюшон был огромен. Поскольку их лбы касались, тень от него накрыла лица обоих.
Гу Дун, шедший с фонарем, превратился в смирный столб, уставившись исключительно под ноги.
Волчья гончая тихо заскулила, не понимая, отчего они замерли.
— Кот...
— У-у-у... — Юань Ашэн с превеликой обидой ткнул пальцем в сторону воды: — Рыба!
Услышав это, Гу Кэцзюэ не удержался от улыбки.
Сколько дней юноша молча переживал свои неудачи с удочкой, а во хмелю всё-таки высказал давнюю обиду.
Гу Кэцзюэ слегка повернул голову, глядя под ноги, и пошагал дальше, уводя его подальше от этого «места печали».
Лоб Ашэна соскользнул на его щеку. Губы продолжали бормотать:
— Рыба... рыбка... котик...
— Вот проспишься, и я научу тебя удить, идёт?
— Рыба... ы-ы-ы... рыбы! — Ашэн полностью погрузился в горечь своего позора. Затуманенный алкоголем разум не мог взять в толк: как можно зайти с удочкой столько раз — и не поймать ни единой хвостатой бестии?
Гу Кэцзюэ тихо рассмеялся:
— Это не твоя вина, А-Шэн. Просто тамошняя рыбешка слишком юркая.
— Уплыли... — Юноша снова дернулся вверх. — Рыбы уплыли!
Руки министра держали его намертво:
— Никуда они не уплыли, всё так же плавают в пруду. Не поймал сегодня — поймаешь завтра. А не завтра, так в следующем году. Нам некуда спешить.
Ашэн склонил голову набок:
— Ловить рыбу...
Гу Кэцзюэ посмотрел в его хмельные, подернутые дымкой глаза:
— Пойдем завтра на рыбалку?
— Завтра... — Ашэн медленно обнял его лицо ладонями. — Ты только... не качайся, меня тошнит.
Взгляд Гу Кэцзюэ потеплел:
— Хорошо, не качаюсь. А теперь — спать.
— Рыбачить, — упрямо качнул головой Ашэн и мягко, словно обмякшая ива, ткнулся щекой в кончик носа министра. — Рыба...
— Рыбы тоже давно спят. И А-Шэну пора.
— Спать?..
Гу Кэцзюэ ласково погладил его по спине и тихо прошептал:
— Да, спать.
— О-ох...
Тяжелая голова Ашэна бессильно опустилась на шею Гу Кэцзюэ:
— Кружится...
— Уже пришли.
Гу Кэцзюэ подхватил его поплотнее и прибавил шаг.
* * *
— Ну и незвездье! Восемь жизней грешила, не иначе! Надо же было спозаранку встретить эту бессовестную тварь! Скажите на милость, как можно дожить до преклонных лет и остаться с такой непробиваемой харей?! Тьфу, мразь!
В саду у главных ворот госпожа Цзян Минь только-только сошла с экипажа. Вчерашнее согласие между старшим сыном и невесткой привело её в такой восторг, что с утра пораньше она отправилась к приятельницам на чашку чая. Кто же знал, что там она столкнется с этакой дрянью?
Служанка Чуньхэ заботливо поглаживала госпожу по спине:
— Госпожа, укротите гнев. Из-за подобной дряни здоровье портить — только себе вредить.
Вторая служанка, Цзинмин, подала голос:
— Госпожа, может, стоит рассказать старшему молодому господину?
— Ни в коем случае! Он от дел головы поднять не может, ему даже на невестку времени не хватает. Зачем загружать его всякой дрянью?
— Слушаемся.
Чуньхэ случайно обернулась и застыла: через ворота как раз входил Гу Кэцзюэ.
— Старший молодой господин, — поспешно склонилась она.
Цзян Минь осеклась на полуслове, поджала губы и, натянув улыбку, повернулась к сыну:
— Ох, сынок, вернулся?
Гу Кэцзюэ сложил руки в приветствии:
— Матушка. Вы ведь отправлялись на чаепитие, отчего же так рано вернулись?
— Да как же не вернуться! Соскучилась по... по невестке, вот и примчалась проведать! Стоп, ты ведь ушел ни свет ни заря, откуда узнал, что я уезжала?
Гу Кэцзюэ пошел рядом с нею вдоль аллеи:
— Матушка, если вас кто-то оскорбил на выезде, вы всегда можете сказать мне...
— Кто меня обидит, полно тебе! Так, услышала пакость какую-то, уши замарала, да и только. Подумаешь, дело! Ты ведь еще не завтракал? Гу Дун! Что встал, веди хозяина в столовую!
Гу Дун про себя подумал, что уже час Дракона и господин давно позавтракал во дворце, однако вслух произнес:
— Господин, вы ведь собирались заглянуть во Двор Облачной Задушевности?
Гу Кэцзюэ кивнул и повернулся к матери:
— Матушка, пред престолом я держусь честно и прямо. Я поднялся столь высоко в том числе для того, чтобы защищать свою семью, а не для того, чтобы вам приходилось глотать обиды и оглядываться на других.
Поклонившись, министр удалился.
Цзян Минь осталась стоять на месте, с умилением и гордостью глядя ему вослед.
— Вырос мой мальчик. Совсем взрослый стал.
Цзинмин тихо заметила:
— Госпожа, ему ведь уже двадцать шесть.
— И что, что двадцать шесть?! Мой сын — лучший!
Чуньхэ шикнула на Цзинмин и тут же подхватила Цзян Минь под локоть:
— Конечно, госпожа! У старшего молодого господина теперь есть пара, второй тоже образумился. Вам остаётся только жить в удовольствие и радоваться покою.
— И то правда! Куда той собачьей драной герцогине У до моего счастья!
* * *
Двор Облачной Задушевности
Солнце давно уже поднялось высоко над горизонтом.
Юань Ашэн, шевелясь под одеялом, сонно выбрался из постели:
— Ох... Как же отлично я выспался!
— В самом деле?
— Э-э? А ты откуда взялся?! — Ашэн тут же с головой юркнул обратно под одеяло, свернулся там плотным коконом и лишь затем сел. — Это ты меня вчера притащил?
Голос юноши звучал тягуче и лениво, сразу видно — о вчерашних похождениях он не помнил ни черта.
— Да, я.
— А нас никто не...
— Никто. Не переживай.
— Ладно... Тогда выйди, мне переодеться надо.
Гу Кэцзюэ, расправив полы халата, уселся на табурет. Глядя на эту сонную тушку, он не удержался от подшучивания:
— А могу я остаться?
— Нет!
— Это еще почему?
— Мужчины... мужчины должны соблюдать приличия!
— «Мужчины должны соблюдать приличия»...
Гу Кэцзюэ заложил руки за спину и стоял лицом к закрытым дверям, тихо повторяя эти слова.
Уже во второй раз он слышит эту отговорку от Ашэна.
Учитывая положение Ашэна, в этом вроде бы был смысл. Но если вдуматься...
— А-Шэн, ты просто хитришь.
— Кто хитрит?! — Ашэн мгновенно распахнул двери, вихрем выскочил на высокий порог и замер, глядя на Гу Кэцзюэ свысока... точнее, оказавшись с ним ровно на одном уровне глаз.
Разгладившиеся брови министра, глубокий, завораживающий взгляд раскосых глаз — в нем таилось нечто чарующее, от чего захватывало дух.
Задор Ашэна тут же поубавился. Он смущенно ухватился за дверной косяк.
Гу Кэцзюэ аккуратно придержал его за талию, качая головой:
— Ладно, не хитришь. Слезай давай.
— Ну ладно.
На Ашэне был узкий костюм в стиле варварских нарядов «хуфу» дымчато-абрикосового оттенка. Плотный крой подчеркивал гибкий, статный силуэт — юноша походил на молоденький бамбуковый побег под весенним дождем, свежий и хрупкий.
— Ты то переписывание закончил?
— Вчерашнюю норму сделал, — Гу Кэцзюэ разжал ладонь и снова убрал руку в широкий рукав.
Ашэн насупился:
— Значит, сегодня опять сидеть?
— Угу.
Ашэн сокрушенно покачал головой. Спустившись по ступеням, он зачерпнул пиалку зерна и направился к заднему дворику.
Гу Кэцзюэ, впервые очутившийся в этой части дома, пошел следом.
— А ты чего не идешь работать? — возле маленького пруда Ашэн остановился.
В гладкой воде отражался высокий силуэт министра. Его темные, подобные ночным звездам глаза с мягкой улыбкой следили за юношей.
— Успеется.
— Плохо это! От полуночных бдений быстрее стареют, да и здоровью урон!
Проворно прошагав к заборчику, Ашэн подошел к курятнику.
Привыкшие к кормежке цыплята, услышав шаги, высыпали наружу.
Ашэн наклонил пиалу, зерна с тихим стуком рассыпались по земле, и их тут же принялся склевывать шустрый петушок с уже проклевывающимся алым гребешком.
— Ко-ко! — задиристо отозвался тот.
— Ишь ты какой боевой, — усмехнулся Ашэн.
Он перевернул чашку, стряхивая пыль, повернулся — а Гу Кэцзюэ всё так же стоит за спиной.
— Ты чего застрял?
Глаза у юного господина были округлые, чистые, точь-в-точь как у ласкового щенка. Но густые, темные, будто тушью нарисованные ресницы улетали к вискам, придавая взгляду лукавое очарование.
Вглядываясь в эти глаза, Гу Кэцзюэ сам не понял, как у него с языка слетело:
— Я вовсе не старый.
— Да не говорю я, что ты старик. Просто мне девятнадцать, а тебе сколько? — Ашэн со всей естественностью протянул пустую пиалу Гу Кэцзюэ.
Министр принял её.
Принял так привычно, будто делал это тысячу раз, хоть это и произошло впервые.
— Двадцать шесть.
— Деревенский цвет! — Ашэн приподнялся на цыпочки и покровительственно похлопал его по плечу. — Мужик в тридцать лет — самый расцвет, слыхал?
Гу Кэцзюэ улыбнулся:
— Коли А-Шэн так считает, то и ладно.
— Это не я так считаю, это тебе так о себе думать надо. Меньше смотри на то, что другие болтают.
Гу Кэцзюэ лишь мягко кивнул, не став спорить.
Покормив птицу, Ашэн по привычке пробормотал пару напутствий у загородки — мол, растите быстрее да неситесь получше.
Гу Кэцзюэ, слушая его бубнеж, с любопытством принялся разглядывать цыплят в загоне.
Видя, с каким серьезным видом министр изучает птичник, Ашэн подумал, что тот смотрит на кур ровно так же, как вчера вчитывался в государственные бумаги.
Через пару мгновений Гу Кэцзюэ уже прикинул про себя: первых яиц от этой оравы А-Шэн дождется разве что к началу будущей весны.
Впрочем, Двору Облачной Задушевности и так полагалась ежедневная норма яиц из господской кухни — по идее, должно хватать.
Раньше Гу Кэцзюэ просто велел бы присылать больше. Но после вчерашних откровений юноши он решил сперва уточнить:
— А-Шэн хочет яиц?
— Нет! — Ашэн сразу вспомнил бесконечные бесконтрольные поставки тыквы и курятины. Подумал и переиграл: — На самом деле... я бы утиных поел.
Коли эти слова дойдут до ушей «старика Гу», тот наверняка завалит его утиными яйцами. Ну да и ладно: сделает к зиме заготовку — засолит про запас.
А потом, так и быть, отрядит парочку к первому двору. Задобрить старика подарками не помешает — авось потом легче договариваться будет.
Гу Кэцзюэ кивнул:
— Хорошо.
— Чего хорошего! Вали давай за свои дела. От ночной работы облысеть можно, в курсе?!
Ашэн критически уставился на лоб Гу Кэцзюэ.
Волосы министра были гладко убраны вверх, открывая идеальную линию роста со сдержанным «вдовьим пиком». Густая, иссиня-черная шевелюра до того блестела, что даже резной венчик из белого нефрита казался на её фоне еще прекраснее.
— Сравнишь себя с другими — только изведешься... Ты сутками не спишь, а плешивым что-то не выглядишь.
Гу Кэцзюэ качнул головой:
— Ничего-то хорошего А-Шэн сказать не хочет.
— Это от зависти, ясно?!
«Какая уж тут зависть...» — подумал министр. Ему-то как раз больше нравились шелковистые локоны самого Ашэна.
Если не уйти прямо сейчас, юный хозяин начнет выставлять его за дверь с боем. Обойдя дом, Гу Кэцзюэ остановился у ворот:
— Что ж, я пойду.
— Давай-давай, покеда! — Ашэн помахал ему ладошкой, словно кошачьей лапкой.
Стоило Гу Кэцзюэ скрыться, как из дома, точно черепашата из скорлупы, один за другим вылезли слуги.
— Молодой господин, — подошел А-Бин. — Обед готов.
— Садимся, быстренько поедим, а потом за работу!
* * *
После обеда свинцовое небо затянуло мелкими, частыми нитями дождя.
День вмиг посерел.
Однако осенняя сырость не убавила задора у обитателей Двора Облачной Задушевности.
А-Туань привычно уселся у печи поддерживать огонь. А-Бин, следуя указаниям Юань Ашэна, отмеривал соль и воду в пропорции один к пяти, размешивая раствор в котле.
Гу Лю со смешками присоединился к работе, и только Гу Ци, точно нахохлившийся сыч, остался дежурить под банановым деревом, охраняя покой маленького двора.
— Молодой господин, а для чего всё это? — поинтересовался Гу Лю, протирая крепчайшим перегоном глиняный засолочный кувшин.
Ашэн сидел на низком табурете пред тазом с водой и ждал, когда принесут утиные яйца.
Чутье подсказывало ему: обязательно принесут.
Не «старик Гу», так Гу Юньцзи. Кто бы из них ни постарался, Ашэн запомнит эту милость и, когда яйца засолются, обязательно поделится заготовкой.
И верно: под шум усиливающегося дождя скрипнула калитка.
Пришел посыльный с кухни — смышленый паренек А-Ван, закрепленный за их двором.
— Молодой господин Юань! На загородный двор как раз свежие утиные яйца привезли. Хозяин изволил вспомнить о вас и велел сразу же часть вам доставить!
Эти слова парень повторял каждый божий раз.
Гу Лю выскочил на крыльцо и подхватил у него из рук корзину.
— Заходи в дом, на улице дождь вон какой! — окликнул посыльного Ашэн и помог ему снять с плеч заплечную корзину.
— Кря... — донеслось из глубины плетеного короба.
Писклявый тонкий звук... Неужто утята?!
— А утята-то откуда?!
Осенью выходить такую мелочь — та еще забота. Ашэну оставалось лишь диву даваться: у людей из семейства Гу мозги точно устроены не как у простых смертных, вечно перемудрят!
— Да... утята, — А-Ван утер залитое водой лицо, сжался от холода и застучал зубами.
Прежде он всегда носился сгустком энергии, точно юркая обезьянка. Но нынче весь сгорбился, посиневшие губы потрескались.
Ашэн насупился:
— Одежда насквозь промокла! А-Бин, отведи его, пусть переоденется в сухое.
— Молодой господин, не... не надо, я уже пойду, — зазаикался А-Ван.
Голос его так дрожал, что даже сидевший у самого запечка А-Туань поежился.
— Ты где свою осеннюю одёжу посеял? — спросил А-Туань.
А-Ван в панике комкал мокрую ткань на груди и сиротливо умыкался:
— Одежда... да тут она...
А-Бин не выдержал, схватил его за руку и насильно уволок в людскую переодеваться. Оттуда еще долго доносились отговорки бедного паренька.
— Молодой господин, а с утятами-то что делать? — спросил А-Туань.
Ашэн отдернул тряпицу на заплечной корзине: внутри, прижавшись друг к другу, сидели шесть желтых пушистых комочков.
— С каждым днем все холоднее, выживут ли...
В такую пору вылупиться — уже чудо, а уж вырастить их...
— Назад отослать?
— Опять суета выйдет. Давай как с цыплятами: пока в чулан определим, в тепло.
Ашэн достал прежнюю плетенку, в которой держал цыплят, выстлал дно плотным слоем сухой соломы и бережно пересадил пушистиков одного за другим.
— Пока так побудут, а дождь переждет — перенесем.
Разобравшись с утятами, Ашэн принялся за крупную корзину. Там лежало полсотни утиных яиц, и он аккуратно выгрузил их в таз с водой для промывки.
— Молодой господин, давайте я сам! — вернувшийся А-Бин подскочил к тазу.
А-Ван, неловко переминаясь в чужих, слегка великоватых вещах, тоже подал голос:
— Я... я тоже помогу!
Ашэн перевел взгляд на юношу — совсем еще мальчишка, помладше его самого, — а затем вопросительно посмотрел на А-Бина.
А-Бин лишь покачал головой, давая понять, что разговор предстоит не из простых.