Первый день нового года. Большой императорский прием — сотни сановников предстали перед государем.
* * *
Вотящие тени еще кутали Двор Облачной Задушевности.
Гу Кэцзюэ спал под одним одеялом с Юань Ашэном. Наклонившись, он мимоходом коснулся губами лба юноши. Одной рукой придерживая его за спину, а другой обнимая за талию, он осторожно сдвинул Ашэна с себя.
Под одеялом было тепло и уютно, и Ашэн сладко спал. Чувствуя беспокойство от движения, он недовольно поморщился и, едва Гу Кэцзюэ собрался подняться, снова уткнулся ему в грудь, не желая отпускать.
За дверью изнывал от беспокойства Гу Дун: время поджимало, и если господин сейчас же не встанет, то с гарантией опоздает во дворец.
В полумраке спальни Гу Кэцзюэ тихо смотрел на юношу, нежившегося в его объятиях. Губы министра тронула едва заметная улыбка. Повернувшись на бок вместе с Ашэном, он дал тому плавно соскользнуть на подушку.
Поднявшись с постели, Гу Кэцзюэ оделся у кровати. Ашэн сонно приоткрыл один глаз. В сумерках комнаты он плотнее завернулся в одеяло и зарылся носом в перину.
— Опять пользуешься случаем... — пробормотал он едва слышно.
Гу Кэцзюэ тихо усмехнулся, наклонился ближе к ложу и мимолетно прикоснулся губами к его веку. Ашэн смежил глаза; длинные ресницы дрогнули, и под мерные, успокаивающие похлопывания по спине он снова погрузился в глубокий сон.
* * *
И снова Гу Кэцзюэ оказался последним, кто прибыл к дворцовым воротам. Не погоняй Гу Дун лошадей во весь опор, Его Превосходительству Старшему министру прямо в первый день Нового года пришлось бы поплатиться частью жалования.
В главном зале на трон с золотыми драконами восседал юный император Янь Линь, давно не появлявшийся перед подданными. Сквозь ниспадающие нити драгоценного венца — мяньлю — чиновники разглядели, что государь вовсе не выглядит столь немощным, как поутру ходили слухи, и со вздохом облегчения успокоились.
Новогодний прием при дворе призван был явить миру несокрушимое величие Сына Неба, оттого сановников собралось вчетверо больше обычного. Едва соприкоснулись и распахнулись створки дворцовых ворот, Гу Кэцзюэ как глава правительства повел за собой чиновников Великой Янь и иноземных послов.
Облаченный в пурпурное одеяние высшего ранга, Гу Кэцзюэ шел во главе чиновного люда. Когда поздравительные оды были зачитаны, сотенный строй вельмож единым порывом подобрал полы одежд и пал ниц:
— Да живет наш государь десять тысяч лет, десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет!
Торжество завершилось лишь два часа спустя.
— Ваше Превосходительство Старший министр, с праздником Нового года.
— И вас с праздником, Великий князь Инь.
Князь Инь поглаживал холеную бороду. На его благообразном лице сияла до того добродушная улыбка, что даже Гу Кэцзюэ отдавал ей должное.
— Старший министр молод, преисполнен сил и неустанно трудится на благо Великой Янь. Каждодневные ваши хлопоты и заботы о государстве — великий, изнурительный труд. И вот пролетел еще один год...
— Занимающий пост обязан исполнять долг. Это лишь моя обязанность, и похвалы Вашего Высочества чрезмерны.
— Полноте! Кому же еще адресовать подобные слова, как не лучшему мужу нашей эпохи? Я-то весь век провёл в праздности, да и сынок мой, увы, пошел в отца — ни к чему не пригоден. Будь он хоть наполовину так же толковист, как вы, я мог бы со спокойной душой уйти на покой да отправиться странствовать по Поднебесной вслед за Высшим императором.
— До того дня еще далеко, так что Ваше Высочество может пока немного отдохнуть, — сдержанно заметил Гу Кэцзюэ. — Впрочем, государственные дела не обойдутся без вашего мудрого совета. Мудрому мужу достается больше трудов — вам стоит послужить двору еще пару-тройку лет.
— Ха-ха-ха! Экая у вас, господин Гу, отговорка — «мудрому мужу больше трудов»! Совсем засрамили старика, — князь Инь рассмеялся, отчего вокруг его глаз собрались лучики морщин. — Будет у вас свободный часок, Старший министр...
— Господин Гу, покорнейше прошу задержитесь! — к ним подбежал запыхавшийся евнух. — Старший министр, Ваше Высочество...
Взгляд князя Инь скользнул по служке легко, будто опавший лист, после чего он сокрушенно согнул руки в приветствии:
— Что ж, раз у Старшего министра неотложные дела, не смею задерживать. Прощайте.
— Счастливого пути, — выпрямился Гу Кэцзюэ, и взгляд его вновь стал непроницаемо-холодным.
— Господин Гу, прошу за мной.
* * *
Императорский кабинет.
В покое струился благовонный дым амбры. Служанки и евнухи застыли по обе стороны, смиренно опустив взоры.
Стоило Гу Кэцзюэ переступить порог, голоса внутри на мгновение затихли, а затем один раздался еще громче:
— Гу Юньцзи! Наконец-то явился! А ну подай сюда ответ: что за диковина такая — «батат», да еще с урожайностью в шесть тысяч цзиней с му?! Скажи на милость, неужто придумал эту байку, лишь бы заманить меня обратно в столицу?!
Увидев Высшего императора, Гу Кэцзюэ ничуть не удивился. Напротив, в его взоре проскользнуло спокойствие, какое бывает лишь при встрече со старым близким другом.
— Даже если бы я соврал, вы ведь всё равно поверили?
— Ах ты хитрая душа! Так и знал, что замышляешь недоброе!
По этому запальчивому тону можно было принять его за пышущего здоровьем воина. Однако моложавый мужчина, меривший шагами покой, был хрупок и тонок, словно ива, а бледность его лица сгладилась лишь от недавней вспышки чувств. Высок ростом, но до того истощен, что, казалось, порыв зимнего ветра свалит его с ног.
— С вашим-то здоровьем... Неужели, вырвавшись из столицы, вы так и не смогли отдохнуть?
— Вдали от этого дворца для меня любой день — отдых!
Гу Кэцзюэ лишь качнул головой.
— Идем к тебе в поместье.
— Только вернулись — и даже не уделите немного времени А-Линю?
— И надо же тебе так стравливать отца с сыном! Разумеется, он поедет со мной, — выпалил Янь Ханьчжоу и уставился на министра умоляющим взглядом.
Гу Кэцзюэ не удержался от смешка:
— Вы бы сперва дыхание перевели.
— Скажешь тоже... Будто я совсем немощный, — хоть он и ворчал, все же опустился в кресло.
Гу Кэцзюэ опустил ресницы, спрятав мимолетную тревогу:
— Вам с таким здоровьем нельзя изнурять себя трудами.
— Если я не взялся бы за дело сейчас, то после моей смерти сыну пришлось бы, как и мне, большую часть жизни положить на алтарь владычества дома Янь, — в глазах Янь Ханьчжоу мелькнула глубокая усталость. — Он еще не окреп. Тебе, Гу Юньцзи, придется и впредь беречь его.
— Я знаю.
— Хм! «Знаю» он...
— Лучше бы вам самому позаботиться о здоровье и защищать его лично.
Этот его старый друг отличался своенравным и вольным характером. Гу Кэцзюэ сблизился с ним еще в те времена, когда тот был обычным принцем, и с тех пор они хранили преданную дружбу. В юности Янь Ханьчжоу не питал великих амбиций; вот только, когда Гу Кэцзюэ поступил в Ведомство наказаний, принц увлекся поездками на конфискации и обыски. В делах государственных он разбирался с поразительной легкостью, можно сказать, страстно увлекался политикой, однако никогда не выпячивал своих талантов и уж подавно не горел желанием становиться монархом, связанным по рукам и ногам правилами.
Увы, среди прочих сыновей покойного государя не нашлось никого достойного. Слово за слово — и он стал наследным принцем. А затем — императором.
Он взошел на престол совсем юным и более десяти лет правил Великой Янь. Под его рукой держава процветала, однако процветание это было куплено ценой его собственного здоровья. Вскоре после рождения маленького принца жизненные силы государя истощились до предела. Государыне-императрице не оставалось ничего иного, кроме как доверить младенца Гу Кэцзюэ и увезти угасающего супруга прочь от столицы.
Раньше он заходился кашлем с кровью на каждом шагу, а теперь хотя бы мог говорить во весь голос — стало быть, лечение пошло на пользу. Что же до сладкого картофеля... Гу Кэцзюэ понимал: не дай он ему этой работы, тот все равно найдет, чем себя изнурить.
— Ладно, — со вздохом уступил министр. — Хотите ехать — едем.
— То-то же, живо! — усталость Янь Ханьчжоу как рукой сняло, глаза его вспыхнули.
Так, отправившись во дворец, Гу Кэцзюэ вывез оттуда целое семейство из трех человек. В экипаже маленький Янь Линь сидел между отцом и матерью; хотя мальчик и старался сохранить серьезную мину, в уголках его глаз таилась искренняя радость.
* * *
Поместье Гу.
— Идем в кабинет! — едва сойдя с экипажа, Янь Ханьчжоу потянул Гу Кэцзюэ за рукав, намереваясь сразу же засесть за дела.
Шедшая рядом императрица Хэ Цзыцзин мягко остановила супруга:
— Супруг мой, отдохни с дороги, господин Гу еще даже не сменил парадное облачение.
— Переодевайся же скорее! — поторопил его бывший государь.
Гу Кэцзюэ согнул руки в прощальном знаке и, повернувшись, велел:
— Гу Дун, позови Второго молодого господина в кабинет.
Идея со сладким картофелем принадлежала самому Гу Кэцзюэ, и все подробности они уже успели обсудить с братом. Так что раз Янь Ханьчжоу не терпелось узнать детали, пусть расспрашивает Гу Синшу.
* * *
Двор Облачной Задушевности.
Юань Ашэн бережно держал на ладонях едва дышавшего гусенка:
— Доуэр, принеси снадобье, что дал старик Го!
— Сейчас!
Ашэн сидел на корточках в курятнике. Вокруг было темно и промозгло, снаружи свистел ледяной ветер, не щадивший крошечные живые души.
— У Гу Кэцзюэ точно какого-то винтика в голове не хватает! На кой черт держать их на холоде, а не в теплице? Разве выживут они в такой стуже?
Гу Кэцзюэ стоял прямо у входа в курятник и отчетливо слышал каждое слово. Что правда, то правда: покупая птицу, он думал лишь о том, как порадовать Ашэна, и совсем не учёл житейских мелочей.
— Молодой господин, принес! Ой... Дядечка, а вы чего тут стоите?
— Ашэн, — негромко позвал Гу Кэцзюэ.
Юань Ашэн приподнял полы халата, чтобы не измазать их в соломе, и отозвался с напускной прохладой:
— Гу Юньцзи, опять ты?
— Я, — старший министр так и стоял у порога.
— Раз пришел, иди помогай.
— Хорошо.
Гу Кэцзюэ протянул руку. Доуэр с понятливой ухмылкой ловко вложил ему в ладонь мешочек с целебным порошком:
— Тогда я побежал помогать брату Бину на кухне!
Служка испарился, и в курятнике остались только они вдвоем.
В птичнике убирали ежедневно, да и зимняя стужа скрадывала запахи. Ашэн, сидевший на корточках в соломенном гнезде, поторопил:
— Поживее.
— Иду.
Курятник был низким, и Гу Кэцзюэ пришлось сильно согнуться. Подобрав полы своего роскошного чиновничьего платья, он с трудом подогнул длинные ноги и с грехом пополам опустился рядом с юношей.
— Ашэн.
Волосы Ашэна, сколотые нефритовой шпилькой, спускались на одно плечо. Гу Кэцзюэ бережно подхватил концы прядей, касавшиеся соломы, и, немного подумав, уложил их себе на колено. Затем развернул мешочек со снадобьем:
— Как его давать?
Ашэн поддел бамбуковой палочкой щепотку порошка, аккуратно раскрыл клювик птенца и высыпал лекарство, а затем припоил его теплой водой из пиалы. Повторив процедуру трижды, он бережно вернул гусенка под крыло наседки.
— Гу Юньцзи.
— Слушаю.
Заметив, что министр поглаживает его прядь, Ашэн молча высвободил волосы из его пальцев.
— Бог с ними, с утятами, которых ты приволок прошлый раз... Зачем еще и гусей пригнал? Неужто не знаешь, что зимой домашняя птица дохнет чаще всего?
Взгляд юноши был до того въедливым, будто он пытался прожечь дыру в черепе министра и посмотреть, что там за каша вместо мозгов.
Гу Кэцзюэ замешкался:
—... Отправить их назад?
— Господин мой Старший барчук...
— Да? — Гу Кэцзюэ опустил взор и снова незаметно подцепил пальцами край его пряди.
Ашэн с абсолютно непроницаемым лицом опять отобрал свои волосы:
— Ты совершенно отторгнут от реальной жизни.
Гу Кэцзюэ сжал пустую ладонь:
— Ашэн, я лишь думал о том, что порадует тебя. Мечтал выманить тебя обратно.
— Не стоило так мудрить, — Ашэн поднялся и направился к выходу.
— Поделись же со мной, как надо было.
— Да проще простого: подарил бы мне надел земли, и дело с концом!
— В Восточном дворце земли достаточно — перекапывай хоть всю, — мягко отозвался Гу Кэцзюэ, не отставая ни на шаг.
— За язык тебя никто не тянул! Сам сказал!
— Сам, — кивнул министр, останавливаясь. — В нашей усадьбе дворов хватает.
Ашэн просиял и тут же ухватился за поводок:
— Стало быть, где хочу, там и живу?
Гу Кэцзюэ щелкнул его по лбу:
— А вот это нет. Лучше всего Ашэну перебраться в Двор Покоя и Уединения — ко мне.
Ашэн недовольно фыркнул, без лишних слов задел его плечом и прибавил шагу.
— Ну так что, Ашэн?
— Раскатал губу!
— Но ведь так и должно быть. Впрочем... если нет, не позволишь ли ты мне поселиться во Дворе Облачной Задушевности?
При этих словах Ашэн медленно прищурился:
— А ну признавайся: ты вчера залезал ко мне под одеяло?
Гу Кэцзюэ наклонился ниже, ничуть не смутившись его строгого взора, и игриво переспросил:
— Неужто Ашэн совсем ничего не помнит?
— А что я должен помнить?! — под этим взглядом мочки ушей юноши вспыхнули алым, и он стремительно шмыгнул в дом.
Если поразмыслить, то сегодня утром он сам бесстыдно цеплялся за него, словно банный лист... Ну и что с того! Это Гу Кэцзюэ воспользовался его беспомощным сонным состоянием, так что виноват все равно он!
* * *
Дверь в главные покои оказалась незаперта. Гу Кэцзюэ слегка подтолкнул створку и вошел.
— Ты чего за мной увязался? — Ашэн уже скинул верхнее платье и держал в руках красно-белое нарядное одеяние.
Взгляд Гу Кэцзюэ скользнул по его тонкой, изящной талии. Присев за стол, он ровным тоном произнес:
— Ты ведь хотел упражняться в каллиграфии. У меня как раз есть немного свободного времени.
— Прямо сейчас? — пальцы Ашэна, завязывавшие тесемки, замерли.
— Именно.
Гу Кэцзюэ поднялся и неторопливо подошел вплотную. Опустив взор, своими точеными, будто из белого нефрита, пальцами он аккуратно перехватил тесемки на одежде юноши и завязал их ровным узлом. Затем взял приготовленный пояс.
Ашэн, не мигая, смотрел на его руки:
— Гу Юньцзи... Ты хоть соображаешь, чем занимаешься?
Гу Юньцзи подался вперед и, аккуратно обняв юного господина за талию поясом, бережно застегнул его. Затем прикрепил нефритовую подвеску и ароматный мешочек, а напоследок накинул ему на плечи подбитую мягким мехом накидку.
Уголки его губ тронула улыбка:
— Одеваю своего Ашэна. Разве делаю что-то предосудительное?
Движения его были плавными и выверенными — он заботливо расправил воротничок юноши. Пальцы старшего министра случайно задели кадык Ашэна. Ощутив, как к горлу подступил жар, Ашэн нервно сглотнул и моментально отпрянул.
Встретившись с этим темным, глубоким взором, Ашэн поспешно выпалил:
— Ты же вроде собирался учить меня каллиграфии? Пошли!
— Пошли, — брови Гу Кэцзюэ чуть приподнялись.
Заметив уходящие за ворота двора фигуры, Доуэр застыл с глуповатым видом, а потом с досадой повернулся:
— Господин опять увязался за господином Гу!
— Чего это ты перестал звать его «дядечкой»?
— Хм! Я просто вспомнил, как прошлый раз господин выбежал на улицу и подхватил простуду!
* * *
Беседка у озера.
Гу Кэцзюэ заранее велел слугам приготовить кисти и бумагу. К приходу Ашэна жаровни с углями уже наполняли беседочный покой благодатным теплом.
— Присаживайся, Ашэн.
Юноша устроился на кушетке и взялся за кисть. Но не успел он расстелить лист тутовой бумаги, как к его спине прижалась широкая, теплая грудь, а пальцы Гу Кэцзюэ накрыли его ладонь.
Ашэн повернул голову и в упор уставился на него.
— Ашэн неправильно держит кисть, — мягко пояснил министр.
Ашэн кашлянул и постарался отодвинуться чуточку вперед:
— Так показал бы со стороны, да и дело с концом!
Гу Кэцзюэ не разомкнул объятий. И как раз в тот миг, когда Ашэн собрался предпринять еще одну попытку отстраниться, старший министр тихо выдохнул:
— Не хочу.
Ашэн замер. Горячая волна с самых пят взметнулась к голове, отчего мысли мгновенно смешались. Густые ресницы судорожно затрепетали; юноша закусил щеку и молча отвернулся.
«Надо же... Старый сухарь оказался вовсе не сухарем».
Заметив это, Гу Кэцзюэ едва заметно улыбнулся. Ашэн не терпел нажима, но легко поддавался ласке.
Выводить иероглифы — труд утомительный, и вскоре мысли Ашэна унеслись вдаль. Сначала он уловил тонкий благоуханный аромат, окутавший его со всех сторон, затем почувствовал жесткие мозоли, касавшиеся его руки, и ровный жар груди, прижатой к спине...
— Ашэн, сосредоточься.
Ашэн вяло кивнул и вновь сонно уставился на белоснежный лист. Рука его быстро устала, нажимы получались то слишком слабыми, то чрезмерно жирными, отчего на бумаге расплывались некрасивые черные кляксы. И лишь те иероглифы, что Гу Кэцзюэ выводил, направляя его руку, выходили идеальными.
Один за другим — будто гадкий утенок и прекрасный лебедь. Разница бросалась в глаза.
— Гав-ав!
— А? Откуда тут собака? — Ашэн сонно зажмурился и лишь мгновение спустя перевел взгляд на шевелившуюся бамбуковую штору.
— Гу Юньцзи...
— М-м?
— Там собака...
Из-за завесы высунулась задорная морда волчьей гончей — Цинцин. На ее лохматой голове белели хлопья снега. Ашэн аж дух перевел от неожиданности.
— Не бойся, — шепнул министр.
— Тебе легко говорить! — вскрикнул Ашэн и, судорожно барахтаясь, с испугу полез по нему наверх, точно по стволу дерева.
Гу Кэцзюэ отложил кисть и, подхватив юношу под бедра, легко поднял его на руки.
Гончая мотнула хвостом, полностью забралась в беседку и развалилась прямо у ног хозяина, подставив кверху мохнатое брюхо:
— Гав-у-у!
У Ашэна от страха подкосились икры, и он крепко обвил ногами талию Гу Кэцзюэ. Не держи его министр под спину, юноша вкарабкался бы ему на самую шею.
— Гу Юньцзи! Все, я больше не учусь!
Пометавшись, Гу Кэцзюэ рассудил, что с полчаса они уже прозанимались. Надежно удерживая юношу на весу, он согласился:
— Хорошо, на сегодня хватит.
Затем качнул сапогом:
— Пошла прочь.
Псина лишь жалобно заскулила. Собака свернулась калачиком, еще плотнее обняв лапами голень хозяина.
— Пошла вон! — строгим тоном повторил Гу Кэцзюэ.
Гончая опустила хвост и виновато понурилась.
Ашэн осторожно выглянул из-за плеча Гу Кэцзюэ. Огромный пес казался внушительным: густая шерсть, острые клыки. Сердце юноши ухнуло, и он снова спрятал лицо на шее министра.
— Мяу-у~
Следом за собакой в беседку проскользнули еще и две кошки.
Ашэн вдруг подумал, что от природы притягивает к себе всякое зверье.
— Гу Кэцзюэ, вели своей собаке отойти!
— Отчего Ашэн так боится? — Гу Кэцзюэ попытался спихнуть пса, намертво вцепившегося лапами в его ногу.
— А ты попробуй, чтоб тебя хоть раз цапнули, тогда узнаешь!
Гу Кэцзюэ качнул головой и, с трудом высвободив сапог, направился к выходу из беседки.
— Тяф-тяф!
— Какой вредный пес.
— Она просто полюбила Ашэна.
— С чего бы это? Я с ней даже не знаком!
Впрочем, Ашэн был только рад, что его несут на руках. Удобно расположившись на груди Гу Кэцзюэ, он время от времени поглядывал из-за его плеча на пса.
Собака и впрямь была хороша: крупная, сбитая, статная. Статная-то статная, да только вид у неё какой-то глуповатый.
Мимо проплывали заснеженные садовые пейзажи. Прижавшись к Гу Кэцзюэ, Ашэн ощущал исходящее от него приятное тепло. «Немудрено, что прошлые ночи я спал так сладко», — подумалось ему.
Повернув голову, юноша посмелел настолько, что стал открыто рассматривать бежавшую вслед за ними гончую.
Гу Кэцзюэ, точно вспомнив что-то забавное, вдруг хмыкнул:
— Она Ашэна никогда не кусала, а вот Ашэн чуть было не укусил её сам.
— Вранье! — у него при виде собак поджимались поджилки, откуда бы взяться такой дури?
— Помнишь ли ты тот вечер, когда опьянел у меня в кабинете?
— В кабинете? На твой день рождения?!
— Именно, — в глазах министра плясали веселые искорки. — Не удержи я тебя тогда, пришлось бы тебе сплевывать собачью шерсть.
Ашэн обхватил его руками за шею и мерно покачивался в такт его шагам. Ответ его прозвучал до того безапелляционно и упрямо:
— Ничего про пьянку не знаю, так что наговаривай сколько влезет! Всё равно не поверю.
— У-у-у... — видя, что на нее не обращают внимания, Цинцин принялась подпрыгивать на ходу, развлекая юношу.
— А собака и правда хороша, — Ашэн положил подбородок на плечо Гу Кэцзюэ. — И шерсть такая густая, блестящая.
Гу Кэцзюэ улыбнулся:
— Хочешь погладить?
— А если цапнет? — тут тебе не современность, уколов от бешенства делать некому.
— Не посмеет.
Ашэн выдохнул облачко белого пара и лениво пробормотал:
— А я трушу. Не стану гладить.