Поместье Гу располагалось в переулке Капающего Дождя на Западной улице, а семейство Юань ютилось в каком-то безымянном глухом уголке на Улице Восточных Абрикосов.
Юань Ашэн одним махом пересёк половину столицы, «выйдя замуж» с Улицы Восточных Абрикосов на Западную, да к тому же вошёл в дом Гу в статусе наложника. Любая из этих подробностей давала жителям Столичного града обильную пищу для сплетен на долгое время.
Когда экипаж подкатил к поместью Юань, день уже склонялся к вечеру.
Улица Восточных Абрикосов разительно отличалась от строгой, чинной тишины Западной. Дома здесь лепились вплотную друг к другу, и отовсюду доносились детские крики, плач и звонкий хохот.
На взгляд Юань Ашэна, главное различие заключалось в том, что здесь куда сильнее ощущалось простое людское тепло и жизнь.
— Молодой господин Юань, прибыли, — раздался голос снаружи.
Повозка замёрзла на месте. Ашэн отдёрнул занавеску и, не дожидаясь, пока кучер подставит скамеечку, спрыгнул прямо на землю.
Поправив на ходу одежду, он поднял взгляд и столкнулся с несколькими парами глаз: у ворот выстроились домочадцы Юань, разного роста и возраста, и уставились на него в упор. Рука его на мгновение застыла.
— Отец, главная госпожа, старший брат, второй брат, — сдержанно приветствовал он каждого.
Доуэр мгновенно сглотнул радостную улыбку и почтенно сложил руки перед собой:
— Господин, главная госпожа, старший молодой господин, второй молодой господин...
— Хм. Ты вернулся один? — подала голос главная госпожа семьи Юань, держась чинно и строго. Именно она являлась фактической хозяйкой дома.
— Да, — Юань Ашэн опустил глаза, чувствуя на себе испытающие, откровенные взгляды.
— Входи.
Подарки, приготовленные семейством Гу, раздали кому следовало, после чего старшие и те, кто имел хоть какой-то вес в доме, сразу же разошлись. Ашэн ничуть не обиделся. Забрав Доуэра, он направился в свой прежний уголок.
— О-о-о!
— Ого-о!
— Чему вы удивляетесь? — Ашэн невольно улыбнулся, входя в крошечный дворик в глубине поместья.
— О-о-о! А-Шэн, ты вернулся! — четверо или пятеро ребятишек мгновенно окружили его; самому старшему из них едва исполнилось десять. — А-Шэн, тебя так долго не было!
— А мы думали, ты больше не придёшь!
— А-Шэн, ты выздоровел от своей глупости? Мы тут смотрим на рыбу, которую поймал Датоу. Поиграешь с нами?
Юань Ашэн тихонько рассмеялся и тонким белым пальцем указал на свёртки, которые Доуэр уже успел выложить на стол:
— Быстрее пробуйте, я принёс вам угощение.
— Ура! А-Шэн, ты лучший!
— Спасибо, А-Шэн! Но откуда у тебя деньги?
— Вот именно, откуда? — дети замерли, остановив пухлые ручонки, тянувшиеся к лакомствам, и уставились на него круглолицыми детскими мордашками.
Ашэн качнул головой и подвинул сладости ближе к ним:
— У меня есть деньги. В нашем поместье вам такого всё равно не дают, так что ешьте больше.
— А-Шэн научился зарабатывать! А-Шэн такой молодец!
— Ух ты, здорово!
— Ой, это же сладкое!
— До чего вкусно!
Прежнему владельцу этого тела было девятнадцать лет, однако разумом он оставался пяти-шестилетним ребёнком. Когда-то, пока старая госпожа Юань ещё проявляла к нему теплоту, она держала внука подле себя. Но по мере того как он рос, стало очевидно, что с его умом не всё в порядке. В итоге мальчик вместе со своей кормилицей перебрался в дальний дворик.
Именно в тот самый, где теперь ютились дети.
Если посчитать, А-Шэн оказался здесь самым первым жильцом, а остальные ребятишки появились позже.
Рождены они были не наложницами поместья, а приведены старухой извне. У главной госпожи семьи Юань не было собственных сыновей. Проверив и убедившись, что эти дети — действительно кровное потомство главы семейства, она отобрала среди них самых смышлёных и взяла на воспитание.
Именно так в доме появились нынешние старший и второй молодые господа.
Те же, кому повезло меньше — вроде этих ребятишек, — были брошены в одном общем дворике под присмотром пары слуг и предоставлены сами себе.
Впрочем, для А-Шэна и остальных детей даже такое существование — когда есть крыша над головой, еда и одежда — казалось куда лучше прежнего.
Семья Юань не отличалась огромным богатством: основной доход дому приносили лавки, входившие в приданое главной госпожи. По этой причине её слово в поместье оставалось решающим.
Детей же набралось с дюжину, поэтому содержать их роскошно никто не собирался — им и не снилась толпа слуг, какая обычно окружает барчуков из знатных семей.
Именно поэтому, когда Юань Ашэн отправлялся в дом Гу, его сопровождал один лишь Доуэр.
Посидев с детьми немного, он дождался обеденного часа. А-Шэн по привычке остался в дворике, поедал вместе с ребятами стряпню из общего котла, присланную с кухни, а затем собрался в обратный путь.
Всё это время Гу Дун тенью следовал за Юань Ашэном, молча и примечая каждую мелочь в устройстве дома Юань.
Провожать его вышли только четверо или пятеро ребятишек из этого же двора. А-Шэн дал каждому из них по наставлению и, глядя на их заплаканные личики, почувствовал, как сжалось сердце. Однако, пересилив себя, он сел в экипаж.
Цокот копыт отдавался эхом в узком переулке, сливаясь с детскими криками и улетая высоко в облака.
Свобода и радость — вот к чему Юань Ашэн стремился в прошлой жизни и чего жаждал в этой.
Откинувшись на спинку сиденья в экипаже, он поддался доносившемуся снаружи шуму уличной жизни, и мысли его вновь унеслись в прошлое.
Он не знал своей матери. Беспутный отец привез младенца в деревню, сгрузил на руки дедушке с бабушкой и снова испарился. С самых грудных пор А-Шэн рос под их опекой.
На склоне лет старикам бы радоваться покою, но из-за лишнего рта пришлось вновь взяться за мотыгу. Взрыхляя землю за загоном, они шаг за шагом тянули его от детского сада до самой школы.
К тому времени здоровье дедушки и бабушки совсем подкосилось.
А когда он поступил в университет и научился сам зарабатывать на жизнь и учёбу, старики один за другим ушли из жизни. Разница между их смертью не составила и суток. И он остался абсолютно один.
Всю жизнь они провели в трудах и лишениях, поэтому А-Шэн хотел хотя бы проводить их в последний путь с долей достоинства. Он одалживал у всех подряд — у родственников, знакомых, даже у школьных учителей, — лишь бы устроить достойные похороны.
Затем, начиная со второго курса и вплоть до двух лет работы после выпуска, он не знал отдыха ни на день. Морил себя работой, выжимал из себя все соки и шаг за шагом выплачивал долги.
И когда он рухнул без чувств прямо на рабочем месте, последней его мыслью было: «Какое счастье... я успел вернуть всё до последнего гроша».
Очнувшись в чужом мире, он опять оказался один-одинёшенек.
«Что ж, — подумал он тогда, — оно и к лучшему. Зато получил в подарок ещё одну жизнь, так что я даже в выигрыше».
Повозка мерно покачивалась на ухабах, и Юань Ашэн медленно смежил веки.
«А-Шэн...»
Дедушка с бабушкой всегда звали его А-Шэном. Даже когда регистрировали имя, так и записали. Сказали, звучит ласково.
Юань Ашэн тихо усмехнулся, его густые длинные ресницы слегка влажно заблестели.
Ему тоже казалось, что А-Шэн — прекрасное имя.
Он проживёт эту жизнь сполна. Будет жить хорошо, не посрамив труда и любви, которые старики вложили в него.
* * *
Проехав полпути, А-Шэн подпёр голову рукой и задремал в экипаже.
Доуэр и Гу Дун сидели на облучке и тихо переговаривались.
— Ой, кажется, дождь собирается.
— Погоню тогда быстрее. Молодой господин Юань, всё готово.
Юань Ашэн вздрогнул и очнулся. Он медленно отдёрнул занавеску. Ещё утром небо сияло чистой лазурью, а теперь его затянули тяжёлые свинцовые тучи. Порывистый сухой ветер гнал предгрозовой зной, окутывая всё душным маревом.
Приближался сильный проливной дождь.
— Будь осторожен на дороге, — напутствовал Ашэн.
— Не беспокойтесь, господин, всё под контролем! — громко отозвался Гу Дун.
Повозка неслась во весь опор, устремляясь к задним воротам поместья Гу — оттуда до покоев Юань Ашэна было ближе всего.
Когда они проезжали мимо главного входа, Гу Кэцзюэ как раз сходил со своего экипажа.
Ливень обрушился мгновенно. Оклик Гу Дуна утонул в оглушительном шуме воды.
Стоя под навесом крыши, Гу Кэцзюэ сквозь плотную водяную завесу подал Гу Дуну знак рукой. Повозка быстро проскочила мимо. Тёмный проницательный взгляд Гу Кэцзюэ на мгновение задержался на закрытом окне экипажа, после чего он повернулся к дому.
— Молодой господин, возьмите зонт.
Гу Кэцзюэ принял бумажный зонт, сделал шаг вперёд, но тут же остановился:
— Отправь к задним воротам несколько зонтов.
— Слушаюсь.
Министр кивнул и, раскрыв зонт, шагнул под проливной дождь.
Привратник остался стоять у дверей, озадаченно почесав затылок и глядя вслед растворяющемуся в ливне силуэту:
— Но у задних ворот и так всегда лежат зонты...
Впрочем, если господин приказал, спорить не полагалось.
Дождь хлестал немилосердно. Крупные капли барабанили по промасленной бумаге, словно замыкая человека в собственном невидимом пространстве — шумном и в то же время удивительно тихом.
Гу Кэцзюэ шёл всё так же ровно и размеренно. Подол его тёмного халата намок и налился тяжестью, словно невидимый груз, пытающийся затормозить каждое движение, но шаг министра оставался всё таким же твёрдым.
Последние пару дней в императорском дворце царила непрерывная суматоха. Пришлось приложить немало сил, чтобы закрыть все важные дела и выкроить время для отдыха.
Скрытый под куполом зонта, его всегда собранный взгляд на мгновение выдал глубокую усталость, однако она тут же вновь растворилась без следа.
* * *
Двор Облачной Задушевности
Когда хозяин и слуга добрались до своих покоев, влага успела пропитать лишь полы одежд да обувь.
Переодевшись в сухое, Юань Ашэн вытащил деревянные сабо и устроился в шезлонге у самого порога. Откинувшись на спинку, он сладко потянулся:
— Всю дорогу так трясло, будто все кости пересчитали...
— Господин, передвиньтесь чуть дальше, — попросил Доуэр, — с порога дождь забрызгивает.
— Да ничего не забрызгивает.
Впрочем, ворча, Ашэн всё же поднялся и подвинул шезлонг вглубь. Случайно бросив взгляд на приоткрытые ворота, он упёрся взором прямо в пачку собачьей морды.
— Ливень на дворе, а ты опять приплёлся!
Юань Ашэн насупился и ускорил движения.
Цинцин, углядев, что двуногий внутри снова на месте, вильнула хвостом и с радостным лаем ринулась резвиться под проливным дождём.
С громким повизгиванием собака пронеслась через густые заросли сада и выскочила на берег озера.
— Гав-гав!
Пёс вынырнул из клумбы. Вокруг его головы топорщились помятые алые и пурпурные стебли редких цветов. Сломанные соцветия печально свисали вниз, и лишь вымокшая собачья морда гордо торчала посередине этого разгрома.
На противоположном берегу, за полупрозрачной гладью зеленоватой воды, уединённо стояла беседка. Ее бамбуковые шторы были опущены со всех сторон, кроме той, что выходила на озеро.
Внутри восседал человек. Вздымался тонкий струйчатый пар от свежезаваренного чая, каждое его движение дышало величавым спокойствием — казалось, перед взором предстал уединённый отшельник, покинувший бренный мир, или же небожитель, сошедший на землю лишь ради чашки нектара.
Глаза Цинцин вспыхнули, пёс прижал уши и во весь опор помчался огибать озеро.
В мгновение ока, словно выпущенная из лука стрела, мокрый пёс ворвался под сень беседки. Высунув язык и радостно скалясь, он припал на передние лапы и уже вовсю готовился отряхнуться, как вдруг длинный сухой палец упёрся ему прямо в лоб, зафиксировав на месте.
— Не вздумай разбрызгивать воду.
— У-у-у... — проскулил пёс, недовольно перебирая лапами.
— Вон, — Гу Кэцзюэ слегка нахмурился и на глазах у собаки брезгливо стряхнул с пальцев попавшие капли.
— Аву-у, — пёс попытался было скребнуть его лапой.
Гу Кэцзюэ молча перевёл строгий взгляд на отпечаток грязной лапы, оставшийся на его одежде.
Волчья гончая тут же поджала хвост, опустила уши и послушно выкатилась наружу.
Снаружи немедленно раздалось энергичное шлёпанье и фырканье — собака принялась активно отряхиваться, то и дело задевая хвостом шторы и наполняя тишину шумом.
Гу Кэцзюэ словно ничего не замечал, игнорируя и мокрые следы на своих коленях. Он поднёс пиалу к губам и сделал медленный, размеренный глоток.
Пелена дождя окутывала озеро тишиной. В глубине прохладных вод то и дело мелькали рыбы, пуская по глади бесконечную вязь мелких кругов.
Взгляд Гу Кэцзюэ туманился. Наконец сняв привычное напряжение, он расслабил спину и подпёр лоб левой рукой сквозь широкий рукав.
Отяжелевшие от истощения веки медленно сомкнулись. В этот момент Цинцин тихонько проскользнул внутрь и уже намеревался уткнуться носом ему в бок.
Однако, заметив состояние хозяина, пёс лишь издал тихое поскуливание и кротко улёгся рядом. Положив морду на передние лапы, он тоже прикрыл глаза.
Ветер слегка раскачивал занавеси, занося внутрь мелкую водяную пыль.
Человек в беседке замер, подобно изваянию. И лишь пушистые уши лежащей у его ног собаки изредка вздрагивали от шума дождя.