В горнице не осталось никого, кроме Гу Кэцзюэ и Юань Ашэна.
— А-Шэн хотел поговорить о тех диковинных клубнях?
— Именно.
— Ты сам всё видел и понимаешь, каков урожай. Скажу с полной уверенностью: эта культура станет настоящим благословением для простого народа.
Юань Ашэн на мгновение опустил взор, затем снова пристально посмотрел на собеседника:
— И как же ты намереваешься поступить?
— Для начала — пробные посадки. Когда бывалые земледельцы досконально изучат все тонкости, начнём разводить повсеместно.
Ашэн всматривался в лицо Старшего министра, пытаясь уловить хоть тень сомнения или лукавства. Но перед ним сидел искушённый политик — старый лис, чьи помыслы не так-то просто разгадать.
— Ранее я приметил ещё кое-что, — негромко произнёс юноша. — Точно такое же.
Гу Кэцзюэ поджал губы. На миг его охватило странное, зыбкое чувство, будто юный господин ускользает из его рук. Сведя брови, он удержался от расспросов и не стал развивать тему.
Заметив его молчание, Ашэн тихо усмехнулся. Поднявшись с места, он слегка похлопал министра по плечу:
— Чего ты опасаешься?
Гу Кэцзюэ перехватил его ладонь, удерживая на своём плече:
— А-Шэн, ты — моя супруга.
— Вовсе нет.
— Супруга, — твёрдо возразил Гу Кэцзюэ, не сводя с него пристального взгляда. — Юань Ашэн, ты моя жена, и тебе от этого не уйти.
Юань Ашэн фыркнул:
— С чего ты взял, будто можешь решать за меня?
Гу Кэцзюэ резким движением потянул его за руку — Ашэн потерял равновесие и с размаху опустился ему на колени. Попытался тут же вскочить, но крепкие руки уже обвили его талию, замкнув в объятиях.
— Тебе не сбежать, А-Шэн.
Юноша вдруг прыснул и затрясся от смеха. Посмеявшись вволю, он с показной беспечностью отмахнулся:
— Полно тебе. Вот женишься на достойной деве, заведёшь детей — сам о подобной глупости забудешь.
Разжав пальцы Гу Кэцзюэ, он высвободился и быстро направился к выходу. Задерживая руку на дверной скобе, он в мгновение ока смахнул с лица последние следы растерянности.
— А-Линь тоже здесь?
Янь Линь устроился на кухне и вовсю тешкал малыша. Рядом промыслово вертелся старик Го, обычно дежуривший у задних ворот. Народу набилось столько, что тесное помещение трещало по швам.
Юань Ашэн невольно улыбнулся:
— До чего же шумно! Сразу видно: праздник на пороге.
Во Дворе Облачной Задушевности гостей обычно не ждали, поэтому парадную залу к приёму заранее не готовили. Впрочем, собрались лишь свои, заглянувшие проведать да позабавиться, так что церемонничать и чинно пить чай никому не хотелось. Гости вольготно расположились кто где — три-четыре человека у очага, остальные у сундуков.
— Раз уж все в сборе, не отпускать же вас голодными, — подал голос Ашэн. — Брат Бин, принеси-ка пару тех сладких клубней! Брат Туань, разжигай вторую печь!
— Сделаем, молодой господин!
Раз выпал случай опробовать небывалый урожай, грех было им не воспользоваться. Юноша задумал приготовить батат в карамели и свиные рёбрышки на пару с клубнями — чтобы гости на собственном опыте убедились, до чего хорош этот плод.
Пока Ашэн хлопотал у печи, из комнаты медленно вышел Гу Кэцзюэ. Застыв в дверном проёме, он молча наблюдал за юношей, на чьих губах играла лёгкая улыбка. Затем перевёл взгляд на стоящего неподалёку Янь Линя.
— Дядюшка Гу, — приветствовал его юный княжич.
— Как твоё самочувствие?
— Нынче совсем оправился.
Хотя в поместье Гу слуг было куда меньше, чем в императорском дворце, да и ухода скромнее, душевный покой творил чудеса — болезнь отступила куда быстрее. Впрочем, выздоровление означало неизбежное возвращение в дворцовые покои, отчего настроение мальчишки на миг омрачилось.
Юань Ашэн не вникал в их неспешный разговор. Вымыв клубни батата, он ловко счистил кожуру и разделил плоды: одну половину нарезал соломкой, другую — сочными кубиками. Крупные куски уложил на дно пароварки под пряные свиные рёбрышки. В соседнем котле разогрел масло с сахаром, доводя смесь до тягучего янтарного сиропа, и бросил туда золотистую соломку.
Раскалённая карамель мгновенно облепила ломтики. Едва блюдо сняли с огня, застывающий сахар окутал батат хрустящей, прозрачной глазурью. Самое лакомство — вкушать его, пока оно ещё хранит приятное тепло и не обжигает губ. Ашэн и сам был рад уплести целую тарелку такого кушанья.
Когда на стол подали обед, час Полудня уже подходил к концу.
Гу Кэцзюэ и Гу Синшу переглянулись и одновременно потянулись палочками к батату в карамельной глазури. На вкус угощение оказалось восхитительным: хрустящая сахарная корочка сменялась нежной, тающей во рту мякотью. А клубни, проварившиеся под рёбрышками, впитали в себя мясной сок и пряную соль — их вкус стал глубоким и насыщенным. Любое из этих блюд даровало удивительное ощущение сытости. Второму молодому господину кушанье пришлось по душе настолько, что он в одиночку умял почти всё блюдо.
Окончив трапезу, Гу Кэцзюэ увёл гостей за собой — не иначе как обсуждать дальнейшую судьбу чудо-урожая. Ашэн лишь вздохнул с облегчением: ушли — и ладно, меньше поводов для смуты в душе.
— Молодой господин, а откуда взялся этот батат? — подал голос Доуэр, с первого же кусочка влюбившийся в небывалое лакомство.
— По вкусу пришёлся? — улыбнулся Ашэн.
— Ещё бы!
— Тогда оставшиеся клубни беречь надо. Спрячем их в сухое место, а весной, как сойдёт снег, высадим в землю.
— Хорошо, ни кусочка больше не тронем, — Доуэр с трудом сглотнул слюну. — Не будем есть!
* * *
Двор Покоя и Уединения
Не успел Старший министр заговорить, как Гу Синшу сам вызвался заняться сбором урожая. Впрочем, Гу Кэцзюэ тут же остудил его пыл:
— Нынче выкапывать нельзя. На дворе снег, стоит клубням подмёрзнуть — мгновенно сгниют.
— А те, что в теплице?
— Эти выкопаем. Раз уж ты поначалу сажал их простыми плетями, эта культура куда неприхотливее, чем я предполагал.
Гу Синшу вспомнил заброшенные сухие плети у себя на заднем дворе:
— Стоит один раз высадить, и они каждую весну сами пускают побеги.
— Дядюшка Гу, не стоит ли поручить это Ведомству земледелия? — спросил Янь Линь.
Гу Кэцзюэ одобрительно кивнул:
— Подумай, А-Линь, кому из чиновников лучше доверить сие дело.
— Разумеется. Но... дядюшка Гу, помимо отменного вкуса, чем ещё так ценен этот плод?
На разгладившемся челе министра отразилось глубокое удовлетворение:
— А-Линь, ведаешь ли ты, каков сбор с одной лишь плети?
— Не ведаю.
Заложив руки за спину, Гу Кэцзюэ стоял у окна, всё ещё не в силах оправиться от потрясения.
— Наше государство Великая Янь годами ищет способы умножить урожаи злаков, однако успехи скромны и требуют десятилетий труда. А этот батат... Всего одна плеть даёт три-четыре цзиня плодов!
Хотя министр не выкапывал каждый куст лично, сказанное Ашэном и увиденное собственными глазами не оставляло сомнений.
— Одна россыпь — три-четыре цзиня. На один му земли, в зависимости от почвы и удобрений, приходится от двух тысяч двухсот до шести тысяч кустов. Даже по самым скромным подсчётам, сбор с одного му составит не менее шести тысяч цзиней!
— Шесть тысяч цзиней?! — Гу Синшу даже рот разинул от изумления.
— В династии Великая Янь один му рисового поля даёт от силы сто пятьдесят — двести пятьдесят цзиней зерна, — негромко продолжал Гу Кэцзюэ, и в его голосе звенела непреклонная уверенность. — Если распространить эту культуру по всем провинциям...
— Тогда августейшему родителю больше не придётся тревожиться о голоде и нехватке запасов! — с воодушевлением подхватил Янь Линь.
Если известить отца, тому не придётся вместе с матушкой изнурять себя поездками по дальним окраинам. Император неустанно пёкся о благе подданных, и лишь из-за его подорванного переутомлением здоровья государыня вынудила его покинуть столицу. Но владыка не умел сидеть без дела — даже в дороге вечно инспектировал уезды.
— Дядюшка Гу, я хочу немедленно отписать отцу! — в глазах мальчика засияла надежда.
— Отпиши.
— Тогда... мне пора возвращаться во дворец?
— Если не хочешь спешить, можешь задержаться ещё на пару дней.
— Благодарю, дядюшка Гу! — на лице княжича расцвела искренняя, по-детски светлая улыбка.
* * *
Двор Облачной Задушевности
Янь Линь провёл в поместье ещё немного времени, после чего со свитой отбыл во дворец.
Дни утекали подобно воде, но лютый зимний хлад не мог остудить праздничного оживления, царившего во Дворе Облачной Задушевности. Юань Ашэн вместе со всей челядью развешивал парные надписи-чуньлянь и праздничные фонари — в усадьбе стоял радостный гул.
В канун Нового года все обитатели двора уселись в круг возле жаровни. В комнате царил сумрак, и Ашэн таинственным полушёпотом рассказывал слугам страшилки про нечистую силу.
Едва он добрался до самого жуткого места, как уличная дверь с тоскливым скрипом приоткрылась.
Слуги, сидевшие вокруг Юаня Ашэна, как один отхлынули назад, прижимаясь друг к другу. В дверном проёме выросла тёмная фигура.
Свеча трепетно мигнула и погасла.
Под лунным светом в горницу неспешно вступил силуэт. Все присутствующие задрожали мелкой дрожью, и даже Гу Лю для пущего страха театрально ухватился за край халата.
— Идиот, — фыркнул Гу Ци.
— Что вы...
— А-а-а-а! Привидение!
Гу Кэцзюэ стоял у порога, переводя взгляд на Ашэна, смотревшего на него с лукавой ухмылкой.
— А-Шэн, можно и мне послушать?
— Постойте... это же господин!
Гу Ци чиркнул огнивом и снова зажёг свечу. В ярком свете показалось знакомое лицо Старшего министра.
В комнате раздался дружный вздох облегчения:
— Ох...
— Что-то зазнобило меня, пойду накину что потеплее.
— И я с тобой, и я!
— А мне дослушать хотелось...
Гу Ци бесцеремонно сгрёб Гу Лю за загривок и поволок к выходу:
— Замолчи и иди спать!
В одно мгновение в горнице не осталось ни души.
Юань Ашэн прикрыл рот ладонью и сладко зевнул, вытерев выступившую слезу:
— Ночь на дворе, а ты всё не спишь?
— Пришёл навестить тебя.
— В такую стужу? Что тут смотреть-то?
— Побоялся, что ты замёрзнешь.
— Я мужчина молодой, кровь горячая, какая ещё стужа! — упрямо выпятил подбородок Ашэн.
Гу Кэцзюэ со вздохом заметил, что на каждое его слово у юного господина готов дерзкий, колкий ответ.
Не дожидаясь ответа, Ашэн развернулся и направился в свои покои. Гу Кэцзюэ последовал за ним и, точно предугадав попытку захлопнуть перед его носом дверь, юрко скользнул внутрь.
— Ты что удумал?! — Ашэн отступил на шаг, выпрямившись тонким бамбуковым стеблем.
— Не хочешь отправиться во Двор Покоя и Уединения, чтобы встретить Новый год вместе?
— Нет. Холодно, с места сдвинуться лень. И вообще, зачем припёрся среди ночи? Под глазами синяки, подурнел весь. Марш спать!
Гу Кэцзюэ от роду никто не смел называть "дурным" — и надо же, впервые услышал подобное от юного господина! И это при том, что ещё вчера, возвращаясь домой, кое-кто всю дорогу не сводил с него глаз.
Смотря на острый язычок юноши, министр мягко произнёс:
— Я хочу помириться с тобой, А-Шэн.
Юань Ашэн отпрянул ещё на два шага:
— А мы с тобой разве ссорились? Когда это мы сходились, чтобы теперь мириться?
Огонь свечи трепетал, и на красных бумажных узорах окна вырисовывались два силуэта, сближавшиеся всё сильнее.
Гу Кэцзюэ слегка наклонился, встречаясь взглядом с глазами Ашэна:
— Прости меня, А-Шэн.
Юноша вгляделся в эти глубокие, полные нежности и прощения глаза. Точно ласковый весенний дождь укутал его, сглаживая все уколы и обиды. Гнев, копившийся в груди, вдруг улетучился без остатка. Осталась лишь крошечная капля упрямой неловкости.
Ашэн опустил взор на подол своего халата, расшитый ветвями сливы:
—... Я сам виноват. Это всё глупое упрямство, ты ни при чём.
Набравшись храбрости, он вновь поднял глаза на Гу Кэцзюэ:
— Дай мне немного времени. Как только сам во всём разберусь — всё наладится.
Гу Кэцзюэ сжал пальцы в кулак, отведя взор от макушки юноши. В его глазах клубился туман, но голос звучал предельно ласково:
— Договорились.
Повернувшись, Гу Кэцзюэ вышел за порог. Притворив за собой дверь, он какое-то время молча простоял на крыльце под падающим снегом, после чего вернулся к себе.
* * *
Двор Покоя и Уединения
— Поглядите-ка, кто пожаловал!
— Надо же, в самый канун Нового года собственный супруг выставил за дверь! В кого ты у меня такой недотёпа вырос?
Гу Кэцзюэ лишь мягко улыбнулся:
— Матушка.
Госпожа Цзян Минь и семейство второго сына собрались во Дворе Покоя и Уединения встречать новогоднюю ночь. С одной стороны — царившее у младшего счастье, с другой — одиночество старшего. Мать не выдержала и подослала сына к Ашэну. А толку-то? Каким бы высоким чином ни обладал, а в покои к супругу пробиться не смог! Придётся старой женщине самой за дело браться.
Госпожа Цзян Минь отложила горсть жареных семечек и сбросила с колен тёплое покрывало.
Гу Кэцзюэ опустился на своё место и тихо произнёс:
— Матушка, А-Шэн устал.
— Устал — не значит лёг спать, — отрезала мать, поднимаясь с кресла. — В новогоднюю ночь вся семья должна быть вместе!
Нравом госпожа Гу отличалась решительным, потому, не медля ни секунды, спешно направилась к выходу в сопровождении служанок.
— Госпожа, но Старший молодой господин молвил, что молодой господин Юань утомился. Придёт ли он?
— Что вы, девчонки, понимаете! Когда утомился — это же лучше всего!
Служанка Чуньхэ недоумённо хлопнула ресницами:
— Лучше всего?..
* * *
После ухода Гу Кэцзюэ Ашэн остался в горнице один, задумчиво уставившись на тлеющие в жаровне угли.
На столе тускло мерцала одинокая свеча.
Это был его первый Новый год. Первый праздник в этом чужом мире. Прежде он всегда встречал его в одиночестве. А теперь... стоит лишь захотеть, и рядом окажутся родные души.
На губах Юаня Ашэна расцвела светлая улыбка.
Разве это уже не счастье?
— А-Шэн, ты у себя? — донёсся из-за двери ласковый женский голос.
Глядя на силуэт, отпечатавшийся на бумажном окне, Ашэн поначалу не мог взять в толк, кто бы это мог быть.
— А-Шэн, это я, матушка!
Юноша вздрогнул и торопливо распахнул дверь:
— Госпожа? Зачем вы пришли в такую стужу?
— Все уже собрались встречать праздник, одного тебя не хватает! Пойдём, пойдём скорее со мной, как раз с семьёй тебя познакомлю.
В мягком свете фонаря лицо женщины лучилось такой теплотой, что сложно было узнать в ней прежнюю озабоченную госпожу Гу.
Ашэн и не подозревал, что семейство Гу собиралось проводить праздничную ночь вместе. Но раз сама матушка пришла за ним, отказываться было немыслимо. Быстро приведя себя в порядок и накинув тёплый халат, он последовал за ней.
Ашэн едва знал госпожу Цзян Минь — виделись они от силы единожды. Всю дорогу говорила в основном она, а юноша вежливо откликался, не испытывая ни смущения, ни неловкости.
Едва они переступили порог Двора Покоя и Уединения, как на них устремились несколько пар глаз. Юань Ашэн на мгновение замер.
— Невестка! — приветствовал его Гу Синшу, и всё его семейство дружелюбно наклонило головы.
— Второй молодой господин, — чинно отозвался Ашэн.
Наблюдая эту подчёркнутую вежливость, госпожа Гу метнула сердитый взгляд на старшего сына: пока её не было, мог бы и сам представить супруга близким!
Гу Кэцзюэ упрёка не заметил. Он подвинулся, освобождая место рядом с собой:
— А-Шэн, садись.
Оглядевшись, Ашэн увидел, что свободен лишь низкий скамеечный табурет да место под боком у Гу Кэцзюэ. Заметив его замешательство, Гу Синшу тут же подхватил сынишку и усадил его на скамеечку.
Малыш Гу Циъань сладко улыбнулся:
— Братик!
— Полагается звать "старшей тётушкой", да раз А-Шэн мужского пола, кличь его, как и дядю, просто дядей, — ласково наставила внука госпожа Цзян Минь.
Глазёнки малыша радостно вспыхнули:
— Дядя-а!
Ашэн взглянул на госпожу Гу; её улыбка стала ещё более исполненной нежности. Проглотив подступивший к горлу комок, юноша лишь смиренно кивнул.
Все уселись по местам. Посередине горницы полыхала жаровня, а колени гостей были укрыты тёплыми пледами, так что холода никто не чувствовал.
Едва Ашэн опустился на сиденье, госпожа Цзян Минь откашлялась и заговорила с праздничной торжественностью:
— Прежде я часто отлучалась, а вернувшись, увязла в хлопотах, оттого и опустила сие важное дело. Нынче же все в сборе. Я ведаю, что вы уже знакомы, но позвольте мне потешить материнское сердце и исполнить долг.
Она мягко улыбнулась:
— В нашем поместье Гу народу мало. Твоего свёкра давно нет в живых... — голос её на миг пресёкся. — У меня лишь двое сыновей. Старший — твой супруг. Младший — Гу Синшу, его супруга — Мин Юйчжу, а дитя их — малютка Циъань. Поживает у нас и старая госпожа, наша бабушка. Впрочем, со дня кончины деда она затворилась в домашнем молельном храме и редко выходит к людям. Как выкроется время, Юньцзи непременно сходит с тобой засвидетельствовать почтение.
Помянув о том, что Ашэн числится наложницей, госпожа Цзян Минь бросила взгляд на старшего сына. Вопрос о статусе законной супруги старшему сыну предстояло уладить самому, но подарку это ничуть не мешало.
— Вот тебе дары от матери при первой встрече.
Она достала шкатулку:
— Сии нефритовые браслеты достались мне от вашей бабушки. Второму сыну я пару отдала, осталась твоя. Бери, А-Шэн, и храни: то дань материнской любви.
— Этого никак нельзя! — вспыхнул юноша, порываясь подняться.
Гу Кэцзюэ мягко прикоснулся к его спине, не позволяя отступить:
— А-Шэн, раз матушка дарует — принимай.
— Да как же так... Я ведь вовсе не...
— Ты — моя законная супруга, — отрезал Гу Кэцзюэ.
Юань Ашэн обернулся и встретил непреклонный, исполненный убеждённости взгляд Гу Кэцзюэ.
Госпожа Цзян Минь лукаво улыбнулась. Она прекрасно видела сомнения Ашэна, но понимала: эти узлы её сыну придётся распутывать самому.
— Подарок старших отвергать не принято. Бери, А-Шэн.
Юноше ничего не оставалось, кроме как с поклоном принять браслеты.
Едва он вернулся на место, как семейство Гу снова с весёлым гомоном принялось щёлкать семечки. Малыш Циъань с радостным писком спрыгнул со скамеечки и уткнулся носом Ашэну в колени:
— Дядя-а!
Ашэн наклонился и шепнул ему на ухо:
— Зови меня братиком.
Гу Кэцзюэ с улыбкой смотрел на профиль юноши, после чего едва заметно покачал головой карапузу.
Малыш заливался ещё громче:
— Дядя-а!
— "Братик" куда лучше звучит!
— Дядя-а!
Шутливо рассердившись, Ашэн прижался лбом к пухлой щёчке крохи:
— Мы ведь договаривались! Не держишь слово, Циъань!
Гу Кэцзюэ не удержался от тихой улыбки. Заметив, что дядя улыбается, малыш зашёлся звонким, заливистым смехом.
Госпожа Гу краем глаза наблюдала за ними, и морщинки у её глаз разгладились от умиления. Как же хорошо!
На радостях она с ещё большим воодушевлением принялась рассказывать невестке и сыну о городских новостях и весёлых байках. Служанки пару раз входили подбросить угля в жаровню и бесшумно исчезали за дверью.
Время текло незаметно; пиалы с чаем успели смениться не один раз. Маленький Циъань, долго шептавшийся с Ашэном, в конце концов не выдержал и сладко заснул, свернувшись у него на коленях. Сам Ашэн тоже начал носом клевать, едва удерживаясь от сна.
Гу Кэцзюэ бережно подставил ладонь, уложив голову юноши себе на плечо, и слегка толкнул ногой брата. Гу Синшу, щурясь от дремоты, аккуратно забрал спящего сынишку на руки, а Мин Юйчжу заботливо укутала малыша тёплым покрывалом.
Вскоре за окнами послышались первые редкие хлопки праздничных петард.
Гу Кэцзюэ осторожно прикрыл ладонью ухо уснувшего у него на плече Ашэна, когда и во дворе резиденции Гу с оглушительным треском вспыхнули новогодние фейерверки.
Касаясь щекой тёплого лба юного господина, Гу Кэцзюэ улыбнулся — мягко, исполненный глубокого умиротворения.
Наступил Новый год.
— М-м-м... — пробормотал во сне Ашэн, пошмыгав носом от грохота.
Гу Кэцзюэ бережно прижал его к себе, подтянув одеяло. Ашэн уткнулся носом в его шею и, почувствовав знакомый спокойный аромат, снова погрузился в глубокий, безмятежный сон. За долгое время он и сам не заметил, как привык к дыханию и теплу Гу Кэцзюэ — ненавязчивому, дарующему отраду и покой.