Трепетали длинные ресницы. Юноша в белоснежных одеждах медленно разомкнул веки. Смоляно-чёрные, точно капли туши, глаза, а губы — словно пышная роза на пике своего цветения, налитая сочным, жарким багрянцем.
— Тётушка-барашек!
Юань Ашэн смахнул сонливость:
— Зови меня лучше дядюшкой.
В его глазах заплясали искры смеха, и в тёмных зрачках отпечатался силуэт крошечного гостя.
— Дядюшка-барашек! — Трёхлетний малыш уткнулся лицом в колени Ашэна. От его липкой, ласковой нежности сердце таяло — так и хотелось сгрести в охапку и расцеловать.
Но стояла душная жара, поэтому Юань Ашэн лишь слегка потрепал его за пухлую щёку:
— Чего тебе, милый Ан-Ан?
— Хи-хи! Дядюшка-барашек, я пришёл поиграть!
Возле дверей никого не было. Взяв малыша за ручонку, Ашэн спросил:
— Ты один прибежал?
— Нет, меня кормилица привела!
— У меня ведь тут и забав никаких нет.
— Есть! — пискнул карапуз. — Яйца собирать!
Ашэн удержал рванувшегося кроху:
— Вот спадёт зной, солнце склонится за забор — тогда и пойдём. Сейчас сваришься.
— Тогда... сладенького попить! Попьём?
Заметив, как азартно блеснули детские глазёнки, Ашэн не удержался от смешка:
— Ах вот ты зачем пришёл!
— Ну дядюшка-а-а... — Малыш капризно повис на его руке, ластясь, точно котёнок.
— Ладно-ладно, сейчас приготовлю.
«Сладенькое попить» — обычный свежий сок.
В поместье как раз созрели арбузы, и их каждый день приносили целыми корзинами. Ашэн однажды сделал себе освежающий напиток, карапуз подглядел — и с тех пор прибегал выпрашивать угощение с самой очаровательной улыбкой на свете.
— А где дядюшка?
— Старший дядюшка ещё не вернулся.
— А папа сказал, что вечером мы все будем кушать у нас!
— Угу, обязательно придём.
Сегодня как раз был день рождения Гу Синшу, так что семейный ужин полагался по праву.
С появлением Ашэна на кухне прибавилось кухонной утвари, в том числе сделанной по его собственным чертежам.
Арбуз, выуженный из глубокого колодца, дышал бодрящей стужей; одного прикосновения к глянцевой корке хватало, чтобы сбросить полуденную одурь. Нарезав сочную мякоть ломтями, Ашэн бросил их в деревянный ступоротлок и принялся энергично толчь.
Капля свежего мёда, немного сока из утренних мандаринов — и освежающий напиток готов.
— Пей аккуратно, не торопись, — Ашэн подал крохе маленький бамбуковый стаканчик, а сам с собственной чашей неспешно вышел во двор.
И ровно в этот миг в воротах показалась высокая, статная фигура.
— Супруг мой.
— Дядюшка! — закричал малыш. — Смотри, какая вкуснятина! — Он замахал стаканом, точно щенок, крутящий хвостом от радости.
Ашэн стоял под навесом крыши, не шевелясь, и с улыбкой наблюдал, как покрытый испариной мужчина подступает ближе.
— Попробуй, — Юань Ашэн приподнял чашу и протянул ему бамбуковую соломинку.
Гу Кэцзюэ сделал несколько жадных глотков, утоляя жажду, и лишь затем осторожно взял Ашэна за руку, увлекая в дом.
— Дядюшка, подожди меня! — семенил сзади карапуз.
— Что-то стряслось? Ты так спешил, — спросил Ашэн.
— Ашэн, твоего отца избили.
— Что?
«Неужто дождался такой радости?» — мельком подумал Ашэн.
Гу Кэцзюэ ждал, что юноша хотя бы немного встревожится, но в тёмных глазах вспыхнули лукавые искры.
— Обрадовался?
— А то как же! Он ведь у нас мастак распускать хвост. За последнее время матушка, небось, опять приволокла в семью Юань пару-тройку его внебрачных ублюдков.
— Твоя правда, — кивнул Гу Кэцзюэ.
В комнате стояли миски со льдом, разгоняя приятный, спасительный холодок. Ашэн прильнул к плечу Гу Кэцзюэ и разнеженно спросил:
— Ну и за что его так отхомячили?
— Родной брат твоей старшей матери. Он сегодня встретил твоего родителя в борделе, ну и...
— Поделом.
Юань Ашэн уткнулся подбородком в крепкое плечо мужа. Из-за разморившей его лени голос звучал совсем тихо и бархатисто:
— И всё же, пусть его хоть до полусмерти забили, не стоило нашему старшему министру лично мчаться домой, чтобы сообщить мне эту новость.
— Твоя правда, — с улыбкой согласился Гу Кэцзюэ.
Тут он перевёл взгляд на малыша, который во все глаза уставился на них, и, опомнившись, ладонью прикрыл ему уши:
— Твой отец не удержался на ногах и грохнулся со второго этажа.
— Ого, так он там едва душу не отдал, — пробормотал Ашэн.
— Его уже отвезли в поместье, до сих пор в себя не пришёл.
— Ничего, он живучий, точно не околеет.
Гу Кэцзюэ кивнул:
— Лекарь осмотрел его. Сказал, несмотря на падение с такой высоты, кости целы, серьёзной угрозы жизни нет.
Как бы там ни было, сыновний долг требовал нанести визит.
— Навестим его завтра?
— Как скажет мой супруг.
Гу Циъань был очень послушным ребёнком. Раз взрослые закрыли уши — значит, так надо. Он лишь забавно надувал пухлые щёчки, с удовольствием потягивая сладкий сок.
Едва Гу Кэцзюэ убрал широкую ладонь, румяный малыш тут же протиснулся между ними.
Гу Кэцзюэ ласково погладил его по мягким волосикам:
— И не лень же тебе было бежать к нам в такую жару.
— Угу! Папа сказал, маме нужно отдохнуть. Сестрёнка в животике совсем маму замучила!
Ашэн слегка пощекотал его за подбородок:
— С чего ты взял, что там именно сестрёнка?
— А я знаю!
Они неспешно переговаривались, пока карапуз тихонько прижимался к их коленям. А когда утомился, сам приволок табуреточку, поставленную специально для него, и уселся ровно посередине между взрослыми.
* * *
Пока они болтали, дневной зной начал спадать. Небо за окном раскрасили багряные и золотые полосы заката.
Двери в комнату распахивали наполовину, пропуская прохладный сквозняк.
Маленький Циъань тянул Ашэна за рукав, не забыв про обещанную прогулку во Двор Облачной Задушевности за яйцами.
Лишь когда солнце окончательно закатилось за горизонт, они втроём неспешно отправились в Западный дворец.
— Бабушка.
— Прабабушка, я вернулся! — Циъань вприпрыжку подбежал к Старой госпоже и с ходу впился в её руку, звонко чмокнув в щёку. — Я так долго гулял! Ты соскучилась?
— Конечно, соскучилась, милый, как же иначе.
Старая госпожа Гу с улыбкой обняла правнука.
Ашэн вскользь глянул на её лицо — оно казалось таким же, как всегда. Прежде, когда врач Чжоу настоятельно советовал Старой госпоже переехать из главных покоев, она упиралась. И лишь маленькому Циъаню, ежедневно прибегавшему к ней с детскими уговорами, удалось склонить её к переезду.
Впрочем, она соглашалась перебраться лишь в усадьбу поблизости от Западного дворца.
Поближе к внукам и правнукам, чтобы те чаще навещали её и заводили душевные беседы — так и на сердце становилось легче.
Гу Синшу устраивал скромный семейный пир.
Одного большого стола вполне хватило.
Мин Юйчжу бережно поддерживала свой округлившийся живот, глаза её светились нежностью. Малыш Циъань обнимал её за талию и тихим шёпотом делился секретами с неродившимся братиком или сестрёнкой.
Гу Синшу сильно изменился за последнее время, превратившись в не по годам рассудительного и статного мужчину. Он успевал и ухаживать за беременной женой, и следить за тем, чтобы гостям вовремя подкладывали лучшие кушанья.
Звенели кубки, велись неторопливые разговоры.
Ашэн с наслаждением припивал хмельной напиток и смаковал сочные кусочки мяса, которые Гу Кэцзюэ непрестанно заботливо подкладывал в его пиалу.
И мать Гу, и Старая госпожа тепло улыбались, глядя на семейство.
Вот только у матери Гу улыбка была ласковой и умиротворённой, а у Старой госпожи за мгновенным болезненным прищуром скрывалась глубокая затаённая мука, от которой кончики её пальцев едва заметно побелели.
После ужина вся семья уселась во дворе, наслаждаясь прохладным вечерним ветерком. Хмельной Ашэн крепко обнимал Гу Кэцзюэ за руку и что-то бессвязно шептал ему прямо в ухо.
Летние светлячки взмывали в воздух вслед за порывами ветра. Их мягкие золотистые огоньки кружились в ночи, наполняя всё вокруг уютом и романтикой.
Гу Кэцзюэ вспомнил, о чём просил его молоденький супруг.
Он обнял юношу, привлекая к себе, и касанием губ задел его лоб:
— Ашэн, смотри, твои любимые светлячки. Хочешь взглянуть?
— Хочу... — пробормотал Ашэн, с трудом открывая сонно смежающиеся веки.
Ночь, казавшаяся ненасытным чудовищем, готовым поглотить всё живое, вдруг отступила: крошечные светлячки, будто идущие с миниатюрными фонариками, согрели непроглядную тьму. Гу Кэцзюэ замер, с невиданной нежностью бережно баюкая юношу на руках.
Ашэн сощурился, пытаясь разглядеть мерцающий танец:
— Как их много...
— Нравится, Ашэн? — прошептал ему на ухо Гу Кэцзюэ.
Ашэн лишь что-то тихо буркнул и уткнулся носом в грудь мужа. Окружённый привычным, едва уловимым ароматом хвои и снега, он с чувством полного покоя потёрся о его одежду:
— Нравится...
— И я тебе нравлюсь? — воспользовавшись темнотой, Гу Кэцзюэ слегка прикусил розоватую мочку его уха.
— М-м... Люблю тебя, муж.
В вышине раскинулся Млечный Путь, и миллионы звёзд безмолвно мерцали, точно размеренно дышало само небо.
Ашэн перебрался к нему на колени и привычно свернулся на его груди:
— Муженёк... Я спать хочу.
Гу Кэцзюэ ласково погладил его по спине:
— Хорошо, засыпай, мой хороший.
* * *
— Юйчжу, ты себя хорошо чувствуешь? Ничего не болит?
Неподалёку Гу Синшу тревожился при каждом, даже самом лёгком движении жены. Мин Юйчжу, держа на руках сына, прильнула губами к его щёчке:
— Твой папочка вечно о чём-то переживает.
— Это потому, что папа любит тебя!
— А ты?
— И я люблю мамочку!
— Мой умница.
* * *
Поодаль госпожа Цзянь Минь осторожно помогала подняться Старой госпоже:
— Матушка, ещё ведь совсем не поздно, посидели бы ещё...
— Нет, хватит.
Старая госпожа судорожно сжала кулак и с силой прижала его к груди. Заглушив глухой кашель, она ускорила шаг.
Когда женщины ушли достаточно далеко, Гу Кэцзюэ и Гу Синшу переглянулись, а затем синхронно повернулись вслед удалявшейся фигуре бабушки.
— Брат, — тихо вымолвил Гу Синшу, не поднимая глаз. — Неужели ничего нельзя сделать?
Взгляд Гу Кэцзюэ был тёмен, точно ночная глушь:
— Ничего.
И он крепче прижал к себе спящего Ашэна.
После того как лекарь Чжоу прописал Старой госпоже успокоительный отвар, Гу Кэцзюэ тайком приводил из дворца придворных эскулапов. Но их вердикт точь-в-точь совпал с мнением Чжоу.
Жизненные силы Старой госпожи иссякли, её дни...
Кадык Гу Кэцзюэ судорожно дёрнулся. Переведя дыхание, он произнёс преувеличенно ровным голосом:
— Я тоже пойду.
— Хорошо. Доброй ночи, брат.
На обратном пути светлячки, будто малюсенькие живые фонарики, летели вслед за ними, а идущий впереди Гу Дун освещал дорогу большим бумажным фонарём.
Гу Кэцзюэ молчал всю дорогу, лихорадочно прижимая к себе Юань Ашэна.
— М-м, больно...
Тихий стон уловил чуткий слух Гу Кэцзюэ. Он тут же ослабил хватку и ласково уткнулся лицом в тёплую шею юноши:
— Ашэн.
— Угу...
— Ашэн пьян.
— Не пьян я!
Гу Кэцзюэ тихо прошептал:
— Ладно, не пьян. Тогда скажи, кто я такой?
— Ты... кобель проклятый.
Гу Дун впереди затаил дыхание.
Кажется, он только что услышал то, за что отрубают голову.
* * *
День рождения покойного деда семейства Гу приходился почти на то же время, что и день рождения Гу Синшу.
Едва спала летняя жара и наступил первый день осени, в покоях Старой госпожи раздался исполненный безутешного горя плач.
От этого рыдания у каждого в поместье Гу сжалось сердце. Все поняли: Старая госпожа отошла в иной мир.
Поместье Гу задрапировали белым шёлком.
Все члены семьи держались удивительно спокойно — настолько, что встретили и проводили соболезнующих гостей без единой помарки в траурных ритуалах.
Пожелтела и опала листва, ушёл из жизни человек.
Похоронив бабушку, братья Гу уединились и пили всю ночь напролёт.
На следующее утро Юань Ашэн проснулся в крепких объятиях своего мужчины.
От Гу Кэцзюэ густо разило хмелем.
— Супруг мой...
— Угу, — Ашэн потянул носом. Привычный хвойный аромат, согретый алкогольным жаром, стал особенно пряным и тёплым. И всё так же приятно пьянил. — Ты вернулся?
— Ашэн.
Ашэн превратился в большую живую подушку: Гу Кэцзюэ навалился на него всем телом, не давая шевельнуться. Слегка вздохнув, юноша тихо спросил:
— Ты что, всю ночь не смыкал глаз?
— Не спал.
— Так ложись скорее, глупый.
— Ашэн не уйдёт?
Ашэн обнял его за шею, расплетая и рассыпая по плечам его длинные волосы:
— Не уйду.
— Мой супруг не уйдёт...
— Не уйду.
— Не уйдёт... — Руки, стиснувшие его талию, сжались так сильно, что Ашэну пришлось вытянуть шею, чтобы глотнуть воздуха.
Он ласково посмотрел в родное лицо. Пальцы медленно скользнули от бровей к губам.
— Ты что, боишься?
Юань Ашэн прижал к себе его голову:
— Муженёк мой... я никуда не уйду.
Объятия на талии снова сжались.
Лишь теперь Ашэн понял, что Гу Кэцзюэ так и не уснул. Юноша опустил голову и нежно поцеловал его в горбинку носа:
— Мы будем жить долго и счастливо. Впереди у нас ещё целая жизнь.