Когда Гу Кэцзюэ только занял пост старшего министра, большая часть придворных отказалась признавать его первенство. Чиновники пытались держать его особняком, вытесняя из своего круга. Впрочем, сам Кэцзюэ давно привык к уединению и нисколько не беспокоился о чужих умонастроениях.
Помимо прежних сослуживцев по Ведомству наказаний, первым, кто вызвался одарить его вниманием, стал Чжао Цзюлинь — скромный редактор из Академии Ханьлинь.
Происходил Чжао Цзюлинь из нищих книжников. С того дня, как Янь Ханьчжоу взошёл на престол, и вплоть до его перехода в статус Высшего императора, Чжао Цзюлинь прочно пророс на своей должности. Его сверстники давным-давно продвинулись по службе на несколько чинов, он же не сдвинулся ни на шаг.
Причина таилась в его отвратительном, сокрушительно ядовитом языке. Чжао Цзюлинь органически не переносил зло и несправедливость: пока остальные вельможи не смели и слова пикнуть против Гу Кэцзюэ, этот чинуша лез напролом, и каждая новая его дерзость превосходила предыдущую.
Стоило ему столкнуться со старшим министром — будь то до дворцовой аудиенции или после, — как он тут же безжалостно обрушивал на того целый град классических цитат и книжного крючкотворства, под всеми возможными углами доказывая, что Гу Кэцзюэ не достоин занимать столь высокий пост.
Гу Кэцзюэ эта назойливость в конце концов допекла. Пришлось потратить толику внимания на решение проблемы, хотя тратить духовные силы на подобную глупость совсем не хотелось.
— Гу Дун, ступай в Павильон хранилища книг и принеси один трактат.
— Слушаюсь, господин.
Вспомнив, сколько досадных минут пережил хозяин за последние дни, Гу Дун мрачнел на глазах. Господин вечно загружен делами и на подобную мелочь обычно даже не глядит. Раз-другой ещё можно было потерпеть, но этот сухарь приставал к нему всякий раз, стоит лишь показаться на горизонте, и сыпал ужасными колкостями!
Не запрети ему господин самоуправство, Гу Дун давно накинул бы тому мешок на голову и отходи́л дубиной так, чтобы тот неделю с кровати встать не мог.
* * *
На следующий день.
Едва закончил действовать утренний совет, Гу Кэцзюэ поднялся в свой экипаж. Вслед за ним, источая удушливый дух въевшейся в кровь книжной пыли, уже устремился Чжао Цзюлинь.
Гу Дун закатил глаза и, едва навязчивый редактор подошёл ближе, с наигранным испугом выронил из рук ценный фолиант прямо на землю.
— Ой! — выкрикнул Гу Дун без малейшего старания.
— Ах ты, горе-мальчишка! — ахнул Чжао Цзюлинь с куда большим драматизмом. — Какая беспечность! Как ты мог бросить столь ценную вещь на грязь?!
— Гу Дун, трогай, — донёсся из экипажа спокойный голос Гу Кэцзюэ.
Коляска мгновенно сорвалась с места и умчалась прочь.
Пока Чжао Цзюлинь бережно подбирал и отряхивал книгу, экипаж уже скрылся за поворотом.
Он тяжело вздохнул.
Подошедший сослуживец усмехнулся:
— Господин Чжао, поглядите-ка, вы даже самого старшего министра до смерти напугали!
— Напугал? Мели, Емеля! — отмахнулся Чжао Цзюлинь.
Больше всего на свете он терпеть не мог эти злорадные физиономии. Прижав книжицу к груди, словно сокровище, Чжао Цзюлинь забрался в свою обшарпанную повозку.
Но едва его взгляд упал на обложку, всё тело пронзила дрожь.
Он спешно вытер ладони о халат и с замиранием сердца перевернул переплёт.
«Сто трактатов Ци-цзы»!
Чжао Цзюлинь обомлел.
"Это же... разве этот труд не считался утерянным навеки?!"
Он дрожащими пальцами едва касался иероглифов на тиснении. Мужчине уже перевалило за тридцать, а он радовался так, будто впервые в жизни отведал сладостей — рот его расплылся в улыбке до самых ушей.
* * *
На следующий день.
Как и следовало ожидать, пути Гу Кэцзюэ вновь перекрыли.
Тёмные глаза старшего министра оставались бесстрастными. Он лишь холодным взором смерил приближающегося чиновника.
Чжао Цзюлинь тут же склонился в глубоком, почтительном поклоне и обеими руками преподнёс свёрток, аккуратно завёрнутый в промасленную ткань и плотный холст. Жест вышел предельно решительным, однако на лице редактора застыла такая мука, будто от него отрезали кусок живого мяса. Ему уже было не до придерок к Гу Кэцзюэ — глаза его, не мигая, прикипели к фолианту.
— У вас какое-то дело? — сдержанно спросил Гу Кэцзюэ.
— Вы... Господин Гу, вчера вы выронили книгу!
— Оставляю её вам.
Бросив эту фразу, Кэцзюэ поднялся в экипаж, не выказывая ни малейшего желания продолжать беседу.
— Как так?! Нельзя! Этот труд невероятно ценен!
Чжао Цзюлинь крепче сжал фолиант, судорожно втянул воздух носом и, пересиливая себя, словно отдавал родное дитя в чужие руки, вновь протянул свёрток:
— Я не могу принять подобный подарок!
Ответом ему стал лишь размеренный цокот удаляющихся копыт.
* * *
Как говорится, взявший подарок теряет право на упрёк.
Чжао Цзюлинь, библиофил до мозга костей, с тех пор не вымолвил в адрес Гу Кэцзюэ ни единого бранного слова. Впрочем, бродить за ним следом он не перестал — при каждой встрече выбегал навстречу, точно привязанный.
Расценив, что момент настал, Гу Кэцзюэ намеренно замедлил шаг и позволил себя нагнать.
— Господин Чжао.
— Господин Гу! Я... я даже не разворачивал её! Заберите назад, умоляю, иначе мне ни днём, ни ночью покоя не будет! — Он вытянул руки перед собой с такой мольбой, будто не возвращал редкую вещь, а вымаливал пощаду.
Гу Кэцзюэ отвёл прохладный взгляд:
— Коли так... Гу Дун.
Гу Дун с ехидной ухмылкой тут же вцепился в свёрток. Он-то только и ждал возможности вырвать сокровище обратно!
Потянул раз...
Экая досада, не отдаёт!
Потянул второй...
Книга сидела в руках Чжао Цзюлиня как прилипшая.
Заметив, что редактор от жалости к самому себе вот-вот разрыдается, Гу Дун недоумённо взглянул на хозяина.
— И как это понимать, господин Чжао? — подал голос Гу Кэцзюэ.
Чжао Цзюлинь воровато бросил на него взгляд.
"И отчего я раньше не замечал, насколько старший министр внушает ужас?!"
Он выдавил подобие улыбки, более похожей на судорогу плача:
— Я... гм...
Гу Дун в очередной раз закатил глаза.
— Ваше Превосходительство, а нельзя ли... дозволить мне прочесть её хотя бы вполглаза?
— Редкие фолианты из моего дома наружу не отдаются.
— Господин старший министр, да я клянусь, завтра же...
— Исключено.
У Чжао Цзюлиня подкосились колени, и он мешком начал оседать на землю.
Гу Дун с ошалевшими глазами едва успел цапнуть его за воротник, удержав от падения:
— Ты чего это чудишь?!
Гу Кэцзюэ приподнял веки и бесстрастно произнёс:
— Впрочем, есть одно исключение.
— Говорите! Только скажите, Ваше Превосходительство! Я всё исполню!
— Срок — десять дней. Перепишешь книгу от корки до корки и вернёшь оригинал вместе со списком.
— Сделаю! Всё сделаю!
— Если на оригинале появится хоть малейшее повреждение, возместишь полную стоимость фолианта.
— Клянусь, буду беречь пуще собственного глаза!
Гу Кэцзюэ обвёл прохладным взором толпу глазеющих чиновников и, не обращая больше внимания на бьющегося в радостной лихорадке Чжао Цзюлиня, взошёл в экипаж.
Стоило экипажу отбыть, как толпа чиновников, до того наблюдавшая за происходящим с безопасного расстояния, с шумным причитанием обступила редактора:
— Господин Чжао, неужто старший министр вам угрожал?!
— Идёмте, доложим самому государю!
— Вот именно! У Гу Кэцзюэ ещё молоко на губах не высохло, а он дерзит заслуженному человеку!
Чжао Цзюлинь ошеломлённо хлопал глазами.
Вытерев тыльной стороной ладони слёзы радости, выступавшие на глазах, он решительно растолкал коллег и влез в свою колымагу.
— Эй! И за что только император выделил его...
— Вы гляньте, до чего человека довели — взрослый муж, а рыдает от страха!
— Ладно, полно вам, расходитесь все.
* * *
Десять дней спустя.
У главных дворцовых ворот.
— Ваше Превосходительство, пож-ж-жалуйте уделить минуту! — задыхаясь, прибежал Чжао Цзюлинь.
Отставшие чиновники перешёптывались:
— Потише, потише, поглядим, чем кончится...
— Держись от него подальше! Ты что, не видел, как он только что на совете всех в бараний рог скрутил?
— Господин старший министр, вот ваша книга!
Гу Кэцзюэ кивнул слуге.
Гу Дун расторопно принял свёрток. Развернул первый слой ткани — под ним оказался слой промасленной бумаги; снял бумагу — а внутри ещё одна обёртка!
Гу Дун лишь безмолвно возвёл очи к небу.
Чжао Цзюлинь протянул Гу Кэцзюэ свеженаписанный список. Сам же принялся с усердием потирать ладони, сияя от счастья так, словно его одарили императорской милостью.
Однако со стороны это выглядело совершенно иначе: несчастный чинуша от страха заискивал перед всемогущим чиновником.
— Жаль беднягу... Впрочем, я так и знал, что господин Гу рано или поздно прижмёт его к ногтю.
— Сегодня он, а завтра, глядишь, и до нас очередь дойдёт.
— И что ж теперь делать-то...
Гу Кэцзюэ неспешно пролистал несколько страниц, оценивая каллиграфический почерк.
— Сносно, — проронил он всё тем же ровным, бесстрастным голосом. — Едем.
Чжао Цзюлинь мгновенно расцвёл, точно школяр, которого строгого вида наставник похвалил перед всем классом.
— Доброго пути, Ваше Превосходительство!
Едва карета тронулась, редактора вновь зажали со всех сторон. Все наперебой стали расспрашивать, как именно над ним надругался старший министр.
Чжао Цзюлинь глубокомысленно вздохнул, и на лице его проступило безграничное горделивое торжество:
— Господин Гу ко мне невероятно благосклонен. Он даже позволил мне переписать редчайший фолиант!
— Какой ещё фолиант?
— «Сто трактатов Ци-цзы».
— Хех, не болтай попусту! Эта книга утеряна ещё во времена предков!
— Как утеряна, когда я сам лично её от доски до доски переписал?!
— Не верю! Покажи рукопись — тогда и поговорим.
— Я... — Чжао Цзюлинь растерянно посмотрел на свои пустые ладони. — Нету её. Я обе книги отдал господину Гу.
— Так и есть! Всё-таки заставили его переписывать фолианты в наказание!
Кто-то в толпе с завистью пробормотал:
— Будь это правда, я б и сам согласился ночи просиживать за переписыванием...
— Да враньё всё это!
— Книга может и выдумка, а вот то, что он пальцы до мозолей стёр — факт.
— Забыли, какова библиотека рода Гу? Нам до их собрания вовек не дотянуться.
— Стало быть...
* * *
На следующее утро.
Путь Гу Кэцзюэ снова преградили. Но на этот раз перед ним стоял не Чжао Цзюлинь, а целая гурьба сановников, прежде не удостаивавших старшего министра даже взглядом.
— Господин Гу, вы...
Лицо Гу Кэцзюэ помрачнело.
— В чём дело? — Голос его прозвучал подобно треску зимнего льда.
— Ваше Превосходительство! Нам бы тоже... книжицу переписать!
— Да-да! Дозвольте и нам сделать список!
Гу Кэцзюэ опустил взор:
— Мудрость предков — не забава. Нельзя переписывать книги лишь по капризу.
Гу Дун с расплывшейся до ушей улыбкой отвесил присутствующим чинный поклон:
— Почтенные господа, книги в поместье Гу — редчайшие драгоценности. Сам наш господин бережёт их и едва дерзнёт лишний раз страницу перевернуть, дабы не повредить бумагу. А уж отдавать их в чужие руки...
— Господин Гу!
— Ваше Превосходительство!
— Молим, сжальтесь! Дозвольте взять хоть один фолиант!
Чжао Цзюлинь никак не мог пробиться сквозь плотное кольцо коллег и лишь отчаянно кивал из-за их спин.
— Вот! Взгляните! Даже Чжао Цзюлинь подтвердит! — Выхватив редактора из толпы, кто-то бесцеремонно вытолкнул его прямиком к ногам Гу Кэцзюэ.
Гу Кэцзюэ смерил их взглядом:
— Действительно намерены переписывать?
— Да-да! Святая правда! Намерены! — Запричитали сановники, закивав так ревностно, словно цыплята, клюющие зерно.
— В таком случае я составлю свод правил. Каждому из вас придётся подмахнуть договор: выданные книги переписываются, а созданные вами списки поступают в собственность поместья Гу. Согласны?
— Согласны! На всё согласны!
Получив желаемый ответ, Гу Кэцзюэ потерял к ним интерес:
— Гу Дун, трогай.
Гу Дун помахал им рукой:
— Господа, через пару дней, как только подготовим правила, милости просим в нашу обитель!
Коляска покатилась прочь. Оглянувшись на провожавшую их вздохами толпу, слуга с наигранной досадой пробормотал:
— Господин, древние свитки так драгоценны... К чему раздавать их кому попало?
— А разве плохо за чужой счёт пополнить библиотеку новыми списками? — спокойно откликнулся Гу Кэцзюэ.
Глаза Гу Дуна мгновенно вспыхнули восхищением:
— Ай да господин! Мудро!
Вот, оказывается, какую хитроумную комбинацию разыграл хозяин!
Вскоре при встречах чиновники перестали чесать языками о том, достоин ли Гу Кэцзюэ занимать кресло старшего министра. Зазвучали совсем иные речи: «Какую рукопись нынче переписываешь?», «Уже закончил работу?», «О, я этот трактат ещё не брал! Чур, я следующий в очереди!».
За какие-то полгода Павильон хранилища книг поместья Гу стал расти и полниться с невероятной скоростью.
А вслед за переписыванием пришли и горячие споры об изученном мудром слове. В том, что было прозрачно и ясно, сходились все; там же, где таился скрытый смысл, разгорались ожесточённые дискуссии, и ни один мудрец не мог одолеть оппонента в споре.
— Господин Гу, я... вот тут не до конца постиг смысл, позволите ль спросить совета?
Гу Кэцзюэ поднял на Чжао Цзюлиня спокойный взор:
— Говори.
Видя, как легко редактор получил разъяснения, остальные тоже осмелели:
— Господин Гу, рассудите нас...
— Нет, постойте! Наставник Гу, обучите нас уму-разуму!
— Именно, именно! Наставник Гу, явите милость!
Уголок губ Гу Кэцзюэ едва заметно дёрнулся.
"Наставник?"
У него никогда не водилось учеников.
Однако, признавал он этот титул или нет, прозвание «Наставник Гу» молниеносно разнеслось по всей столице.
Что же до того, отчего столичная беспечная молодёжь да избалованные барчуки стайками повалили к воротам поместья Гу... Тут кролик кролся в двух причинах. Во-первых, отцы надеялись, что суровый министр привьёт их непутёвым отпрыскам хоть какую-то дисциплину. А во-вторых, на один горб выдавался всего один фолиант, и жадным до знаний сановникам катастрофически не хватало книг.
Вот сановники и стали подсылать собственных сыновей да внуков: мол, встретите Гу Кэцзюэ — любыми правдами и неправдами выманивайте у него очередной свиток!
Родители городили пламенные замыслы, а вот сами молодые повесы от подобной повинности приходили в ужас. Оттого-то в их кругу имя Наставника Гу со временем и приобрёло слегка зловещий оттенок.
И всё же, несмотря ни на что, глубокое почтение к Наставнику Гу неизменно пребывало непоколебимым.