Как и говорил Гу Кэцзюэ, во Двор Облачной Задушевности с главной кухни уже доставили побеги бамбука. Каждое коленце — крупное, сочное и на диво нежное.
После полудня хозяин и слуги уселись круглым рядком возле этой зеленоватой горы и принялись слой за слоем очищать стебли.
— Молодой господин, из эдакого множества неужто будем делать сушёные побеги? — спросил А-Бин.
— Сушить не будем, всё пустим в засолку. Сделаем кислый бамбук.
А-Бин с А-Туанем переглянулись. Запах у заквашенного бамбука, прямо скажем, на любителя. Однако припомнив прежние кулинарные диковины, которыми их потчевал Юань Ашэн, парни прониклись к нему еще большим доверием.
Снять жёсткую шелуху, рассечь побег надвое, промыть в проточной воде, приготовить глиняные жбаны...
За этой кропотливой работой незаметно подкрались вечерние сумерки, и на темнеющем небесно-синем пологе зажглись первые звёзды.
— Ну вот, теперь остаётся только запечатать всё в кувшинах, — Юань Ашэн похлопал себя ладонью по пояснице, разгибая затёкшую за день спину. — Как только побеги заквасятся, приготовим кое-что невероятно вкусное.
Доуэр отложил кисточку и аккуратно собрал сегодняшние бумаги с письменными упражнениями.
Поглядев на выстроившиеся во дворе пузатые глиняные кадки, он полюбопытствовал:
— Молодой господин, а что за лакомство?
— Лапша с речными улитками. Луосыфэнь.
— Улиток... тоже можно есть?!
— А почему нет? Ещё как можно! — Юань Ашэн невольно вспомнил копеечные уличные снеки с улитками из своего далекого детства. Выглядели они невзрачно, однако в воспоминаниях занимали весьма почтенное место. — Правда, эту тварь нужно долго и тщательно обрабатывать, иначе в пищу она не годится.
Вспоминая лакомства давних лет, он, будь на то его воля сейчас, первым делом задумался бы о гигиене и безопасности. Но тогда, в детстве, о подобном никто не гадал.
Высоко в небе взошла ясная луна.
Над крышей маленькой кухни дым из трубы поднялся чуток позже обычного.
Юань Ашэн сгреб бамбуковую шелуху в угол двора: подсохнет на солнце — пойдет на растопку. Доуэр взялся помогать с уборкой и подметал камни.
Прозябавший доселе в комнате крупный серый волкодав поднялся на лапы. Примостившаяся на его боку белая кошечка соскользнула вниз, свернувшись клубочком в прогретой собачьим теплом подстилке.
Заметив выбежавшего во двор пса, Юань Ашэн невольно сбавил шаг.
Волкодав дружелюбно вильнул хвостом, а затем подошел к Доуэру и принялся аккуратно подбирать зубами разлетевшуюся шелуху, перетаскивая её в общую кучу. Помогал!
Сжавшееся было сердце Юань Ашэна отмякло. Впрочем, во дворе уже почти навели порядок, да и задержаться наедине с огромным псом ему всё ещё не хотелось. Прислонив метлу к стене, он прошёл на кухню.
Раз уж привезли свежий бамбук, грех не приготовить пару блюд. Нарезав вымоченные и отваренные побеги, Юань Ашэн встал к очагу.
Вок весело заскворчал, а по двору поплыл настолько соблазнительный аромат, что заставил человека, трудившегося без отдыха весь день, устремиться прямиком во Двор Облачной Задушевности.
Скрипнула тяжелая створка ворот.
По тонкому, радостному скулежу волкодава сразу стало ясно: пожаловал его самый любимый человек — Гу Кэцзюэ.
Как раз вовремя. Горячие кушанья разложили по фарфоровым блюдам и занесли в дом.
Гу Кэцзюэ без лишних напоминаний ополоснул руки, взял пиалу и палочки.
Юань Ашэн смахнул с халата кухонную гарь и тенью последовал за ним.
— Управился с делами?
— М-хм.
Юань Ашэн тепло улыбнулся и, чувствуя накатившую усталость, опустился на сундук рядом с Гу Кэцзюэ. Лбом он уткнулся мужчине в плечо и слегка потёрся, ощущая, как одолевает дрёма.
— А-Шэн, поешь сначала. Поспишь потом.
— Ладно.
Кое-как перекусив и ополоснувшись, Юань Ашэн добрался до постели и с полузакрытыми глазами рухнул на перину. Спустя мгновение его дыхание стало ровным и глубоким.
Зашедший следом Гу Кэцзюэ увидел, что юноша лежит поперек кровати, а ноги его беспечно свешиваются с края. Старший министр невольно прибавил шаг: хоть на дворе и не лютый мороз, но уснуть в таком виде — верный способ подхватить простуду.
Сбросив верхнее платье, он подхватил юношу и увлек в объятия.
— Старик Гу... — пробормотал Юань Ашэн, утыкаясь носом ему в грудь, точно в сонном бреду.
Гу Кэцзюэ удобнее перехватил его, укладывая рядом, и закрыл глаза.
— Спи.
* * *
В тот же час у задних ворот поместья Гу.
Го Цюцю сидел на корточках, обняв руками голову, и удручённо выслушивал дедовские наставления.
— Го Цюцю! Бросил родного деда одного и сбежал! А теперь — захочешь вернуться, да не сможешь!
Пусть мальчишка и не ведал всей правды, но всё же успел приложить руку к тёмным делам князя Иня. Карая за это и желая уберечь отрока от жестоких плетей, судейские приговорили деда с внуком к десяти годам безвылазного проживания в Столичном граде.
Все эти десять лет, едва в Столичном граде возникнет хоть какое-то дело, касающееся земель Мяо, их станут привлекать к ответу. Как-никак Старик Го — вождь целого племени. В глазах жителей Столичного града эдакий знаток — даровая рабочая сила, которую следует выжать досуха. Лишь отработав десять лет задарма, они получат право покинуть Столичный град и вернуться в Земли Мяо.
Вот только доживет ли старик до того дня?
— Если я до тех пор испущу дух, главой рода станешь ты. Всему, чем я владею, обязан выучиться до последней мелочи! А бунтовать да капризничать, как прежде, боле не выйдет!
Го Цюцю шмыгнул носом и утер слезы.
— Я понял, дедушка. Я виноват.
— А... я смогу хотя бы отца найти?
— У тебя матушка была, на кой тебе сдался отец? — спина Старика Го на мгновение согнулась под тяжестью лет, но он тут же пересилил себя и выпрямился. При тусклом свете фонаря глубокие морщины на лбу старца казались изрезанными скорбью.
— Дедушка... Я же слышал, как матушка перед смертью звала отца по имени. Я... я хочу найти его и привести к ней!
— Да где ж его теперь найдешь...
В бездонной пропасти от тела за столько лет и костей не осталось.
Старик Го погладил внука по стриженой макушке.
Тогда мать Цюцю тяжело заболела. Чтобы добыть редкое снадобье, его сын отправился в горы, оступился и ухнул в ущелье. Для невестки это стало страшным ударом: хоть жизнь ей и спасли, но разум ее так и остался помраченным. Цюцю тогда был совсем мал, а мать без конца твердила, будто отец ушел за лекарством в далекие края. Мальчик слушал годами — и поверил.
Чем сильнее он верил, тем страшнее деду было открыть ему правду. Вот ребенок после смерти матери и рванул из дома сломя голову — искать отца.
Старик Го вздохнул, ласково гладя мальчика по голове:
— Цюцю, милый... давай не будем искать отца, а? Дед твой уж стар стал, не вынесет больше твоих бегов.
Кабы не вмешательство Гу Кэцзюэ, старик мог и вовсе сгинуть на дороге.
Го Цюцю поднял голову и увидел, как в мутных глазах деда блеснули слезы.
— Дедушка... — он нервно затеребил ногти, ощущая, как сжимается сердце. — Но матушка перед смертью твердила, что хочет увидеть отца...
Сердце Старика Го сжалось от острой боли.
— Быть может... они уже встретились?
* * *
На следующее утро.
Весеннее солнце лишь едва теплилось на востоке.
Юань Ашэн захватил бамбуковый табурет и направился к источнику — порыбачить. С тех пор как он на глазах у Цюньтуаня выудил здоровенную рыбину, та перестала таскать ему дохлую дичь. Сбросив психологический груз — мол, «обязан вытащить улов во что бы то ни стало», — Юань Ашэн искренне полюбил это занятие, позволявшее спокойно провести у воды добрых полшичэня.
Едва он миновал ворота двора и приблизился к рощице, как из чащи донеслось тихое всхлипывание.
— Кто там?
— У-а-а-а-а-а!..
Что за невоспитанный сорванец? Спросили по-человечески, а он только пуще заревел!
Юань Ашэн решил не связываться и проследовал было дальше. Но не успел он сделать и пары шагов, как из-за деревьев выскочила фигурка.
Белолицый, пухлый мальчуган с ярко-красным носом рыдал так отчаянно, что походил на пышную паровую булочку с красной точкой посередине. Одежонка на нем потрепалась, в растрепанных волосах застряли сухие травинки — чистый маленький попрошайка.
— Го... Цюцю? — если память ему не изменяла, звали мальчишку именно так.
Го Цюцю извлек икающий всхлип и кое-как размазал слезы по щекам.
— Брат А-Шэн...
— Кто тебя обидел?
— Ни... никто.
— А чего ж ты в чащу забился? Там же мошкара искусает.
Заметив, что парень упорно молчит и лишь низко вешает голову, Юань Ашэн не стал допытываться. Вместо этого он приподнял деревянное ведерко.
— Я иду на озеро рыбачить. Если скучно — ступай во Двор Облачной Задушевности.
У Старика Го остался единственный внук, к тому же мальчонка дичился чужих. Во Дворе Облачной Задушевности он уже бывал, да и место это находилось ближе всего к задним воротам — самое то, чтобы выплеснуть тоску.
Го Цюцю утер опухшие глаза:
— Хорошо... Спасибо, брат А-Шэн.
Юань Ашэн махнул рукой. По возрасту они с Го Цюцю казались почти ровесниками, но душой Юань Ашэн был старше добрых лет на десять. Относясь к нему как к младшему братишке из хорошей семьи, он проявлял естественную мягкость.
Проводив взглядом понурого мальчишку, поплетшегося во Двор Облачной Задушевности, Юань Ашэн только головой покачал.
* * *
У озера.
Еще издали Юань Ашэн приметил темную силуэтину, покачивавшуюся у самого берега. Подойдя ближе, он ахнул: маленькая лодка!
Вот так сюрприз! Когда её успели пригнать?!
Погладив смолёный бок и постучав по дереву, Юань Ашэн вдоволь налюбовался суденышком и лишь затем повернулся к грядкам. На прибрежной полосе рос сладкий картофель. Обходя посадки, он первым делом проверил побеги: стебли крепко укоренились и выбросили сочные зеленые листья.
Возвращаясь к воде, он заметил идущего по тропинке Гу Кэцзюэ.
Юань Ашэн тут же бросился ему навстречу:
— Старик Гу! Когда ты раздобыл лодку?!
Гу Кэцзюэ подхватил юношу, готового проскочить мимо, и легонько подтянул к себе за талию.
— Вчера.
Упершись спиной в широкую грудь Гу Кэцзюэ, Юань Ашэн ловко развернулся в его руках и выскользнул из объятий.
— Тогда я сначала немного порыбачу, а потом ты покатаешь меня!
— Договорились.
В беседочке на берегу затеплилась жаровня.
Гу Кэцзюэ сегодня был необычайно рассеян. Делая вид, будто читает свиток, он то и дело переводил взгляд на Юань Ашэна.
Лозы сладкого картофеля принялись не только в поместье Гу — в чиновничьих угодьях Ведомства земледелия рассада тоже дала дружные всходы. Из сотни стеблей едва ли один пропал. Всхожесть невероятная!
— А-Шэн.
— М-м? — Юань Ашэн повернул голову.
— Хочешь поймать рыбу?
— Кто захочет — сам на крючок попадет, — Юань Ашэн беззаботно улыбнулся и вернулся к поплавку.
Гу Кэцзюэ заварил чай и, подождав, пока пиала Юань Ашэна остынет, подал её юноше.
— Прежде в этом пруду кишмя кишела рыба.
Юань Ашэн передал ему удочку, а сам отпил малый глоток ароматного настоя.
— Да и сейчас вроде не пусто.
— Не пусто. Но с прежними временами не сравнить.
— А прежние — это когда?
Гу Кэцзюэ слегка поправил удилище, следя за леской, уходящей в темную воду.
— Когда я только прибыл в поместье Гу, — тихо промолвил он.
Едва слетели эти слова, как он умело повел рукой — и серебристая рыбина, извиваясь, взлетела над водой на крючке!
— Скорей, скорей! Тяни сюда!
Юань Ашэн мгновенно всунул пиалу обратно ему в руки и кинулся снимать улов.
Гу Кэцзюэ чуть заметно изогнул губы в улыбке.
— Мой дед по материнской линии страстно любил рыбную ловлю. В детстве я постоянно ходил за ним попятам вокруг этого пруда.
— То-то я смотрю, сноровка у тебя отменная! Хотя раньше ты, небось, не был так завален делами, раз находилось время на подобные забавы.
— Как знать, не был ли... — Гу Кэцзюэ тихо усмехнулся и, наживив крючок, снова забросил леску в гладь озера.
Юань Ашэн выпрямился, забрал у него пиалу и поставил её на бамбуковый столик.
— А дальше?
Он присел на корточки возле Гу Кэцзюэ, положив ладонь ему на колено и снизу вверх заглядывая в лицо.
В уголках глаз Гу Кэцзюэ затаилась ласка. Он наклонился и прижался лбом к щеке юноши.
— А-Шэн устал?
— Я же палец о палец не ударил, с чего мне уставать?
Гу Кэцзюэ кончиками пальцев коснулся уголка его глаза:
— А-Шэн устал.
Чувствуя необычную, туманную нежность, овладевшую мужчиной, Юань Ашэн послушно кивнул:
— Ну ладно... раз ты так говоришь, я устал.
Гу Кэцзюэ бархатисто рассмеялся.
Талия Юань Ашэна оказалась сжата крепким кольцом, и в следующее мгновение его без труда усадили к старшему министру на колени.
Юань Ашэн лукаво прищурился:
— Так ты просто хотел меня обнять? Мог бы прямо сказать!
— Да. Я хочу обнять тебя, А-Шэн.