Ежегодный медосмотр в военной академии проводился три года подряд, и все три года Юнь Сину удавалось избегать обследования, сказавшись больным. Позже Сун Минчжи доставал для него официальное врачебное заключение через закрытые каналы и передавал в деканат. В документе правили лишь две строки — показатель феромонов и пол. Остальные данные соответствовали действительности, да и связи шли по линии высшего командования, поэтому у руководства учебного заведения ни разу не возникло подозрений.
Однако в комплексный анализ крови на токсины входил расширенный биохимический профиль, который — вот уж роковое совпадение — отражал и уровень феромонов. Сдавать кровь в лаборатории командного центра Юнь Сину было категорически нельзя.
Цзянь Суй мгновенно оценил всю опасность ситуации.
Отек вокруг раны нарастал с пугающей скоростью. Отбросив лишние сомнения, Цзянь Суй попытался успокоить Юнь Сина:
— Сначала вернёмся. Я буду рядом, когда станут брать кровь. О враче не беспокойся: как только подготовят отчёт, я сам подправлю графу с полом.
Юнь Син смертельно побледнел. Дыхание его сбилось, стало частым и рваным, но он вцепился в руку Цзянь Суя мёртвой хваткой и судорожно шептал:
— Нельзя...
— Поверь мне, — настойчиво проговорил Цзянь Суй. — Я сделаю всё так, что никто не увидит твои настоящие данные.
Юнь Син упрямо качал головой, не разжимая пальцев.
Сознание его угасало, черты Цзянь Суя расплывались перед глазами. Потрескавшиеся губы еле заметно шевелились, и из груди вырывался замирающий, едва слышный шепот:
— Не надо... крови... не надо...
* * *
Цзянь Суй сжимал в кулаке листок с результатами анализа. Он стоял в дверях опустевшей палаты интенсивной терапии, где на койке без чувств лежал Юнь Син.
В строке «Уровень феромонов» один из показателей зашкаливал — превышал норму более чем на тысячу пикограммов. Цифра казалась дикой, немыслимой даже для обычного омеги.
Цзянь Суй никогда с подобным не сталкивался: его знания в медицине и лабораторной диагностике ограничивались рамками первой помощи. Воспользовавшись зашифрованной поисковой сетью, он запросил расшифровку данных. Ответ, появившийся на экране, заставил его оцепенеть пред монитором на целых десять минут.
Юнь Син был не просто омегой.
За окном сквозь ночную тьму пробивался густой белый туман, окутывая далекие горные гряды полупрозрачной вуалью. Из чащи доносились переклички свистков: отряды возвращались на базу.
Цзянь Суй выудил из кармана смятую пачку и затянулся. Едкий, сизый дым обжег лёгкие, проясняя затуманенный разум и заставляя взять себя в руки.
Поднеся пламя зажигалки к тонкому листку, он молча наблюдал, как бумажка обугливается и превращается в прах. Порыв ветра подхватил пепел и развеял без остатка.
Вынырнув из гулкой мутной тьмы, Юнь Син распахнул глаза и рывком попытался сесть.
— Не дёргайся, лежи, — раздался над ухом знакомый голос.
Крепкие руки осторожно подхватили его за плечи, и в расфокусированном поле зрения возникло лицо Цзянь Суя.
Юнь Син слышал собственное прерывистое дыхание. В голове шумело, а расширенные зрачки отражались в тёмном взгляде сидевшего рядом альфы.
Крошечный изолятор реанимации занимал от силы пару квадратных метров. Возле койки размеренно пищали приборы, а в тыльную сторону ладони впивалась игла капельницы.
Юнь Син с трудом сглотнул. Горло сжало так, точно пересохшие связки отказались повиноваться, и он не смог вытолкнуть ни звука.
Цзянь Суй без слов понял его немой вопрос и произнёс глухим голосом:
— В южном секторе появились раненые. Когда я принёс тебя сюда, всех медиков вызвали на экстренную операцию. Так что кровь на анализ брал я сам.
Он запнулся на мгновение, будто сам ещё до конца не осмыслил ошеломительную правду, и добавил:
— Результаты я сразу уничтожил. Никто ничего не знает.
Юнь Син медленно смежил воспалённые веки.
Никто. Кроме Цзянь Суя.
В палате воцарилась тяжёлая тишина. Обхватив колени руками, Юнь Син неподвижно смотрел в окно; взгляд его застилала дымка. Он казался беззащитным ребёнком, заплутавшим в дремучей чаще, — настолько хрупким, что сломать его не составило бы труда. Беспросветное, давящее одиночество.
Тяжёлую защитную экипировку с него сняли: Цзянь Суй переодел его в сухую хлопковую футболку и брюки. Кожа была чистой — Цзянь Суй сам обтёр его. И тот самый анализ, которого Юнь Син боялся больше всего на свете, тоже взял Цзянь Суй.
Всё сделал Цзянь Суй.
Теперь он стоял перед ним полностью разоружённым: словно мотылёк с оборванными крыльями или загонный зверёк, лишившийся клыков. А его тайная, жалкая и почти нелепая мечта с этой минуты очутилась под смертельной угрозой.
Цзянь Суй подался ближе. Встретившись с ним взглядом, он бережно обнял Юнь Сина за плечи. Тот замер в оцепенении и не стал отстраняться, позволив заключить себя в крепкие, тёплые объятия.
— Всё останется как прежде, — тихо произнёс Цзянь Суй.
Он не стал сыпать пылкими клятвами и громкими словами. Казалось, он исполнен непреклонного спокойствия — словно древняя утёсная гряда, способная выдержать любой катаклизм и укрыть от бури.
— Прости меня, — прошептал он.
«Прости за то, что не встретил тебя раньше. За то, что не полюбил тебя прежде, чем тебе пришлось пройти через весь этот ад».
Чувствуя его молчаливую поддержку, Юнь Син понемногу пришел в себя. Измученное сердце, бившееся в диком испуге где-то в вышине, наконец медленно опустилось.
Цзянь Суй удержал его.
* * *
Вечером Цзянь Суй принёс пайки. Он устроился на краю койки, и они поужинали вместе. Узнав об инциденте, заглянул старший полковник Жэнь И. Убедившись, что с Юнь Сином всё в порядке, он задал пару вопросов и собрался уходить. Уже у самой двери он оглянулся: Цзянь Суй как раз перекладывал из порции Юнь Сина мясные фрикадельки, которые тот недолюбливал, в свою тарелку.
Закончив с ужином, Цзянь Суй аккуратно извлёк иглу завершившейся капельницы. Дежурный врач настоял на том, чтобы пациент остался под наблюдением до утра, поэтому возвращаться в казарму Юнь Син не стал.
Цзянь Суй тоже не ушёл. Не обращая внимания на условности, он притащил раскладушку и устроился прямо возле койки.
Ночь прошла беспокойно. Юнь Син то и дело вздрагивал во сне, и Цзянь Суй мгновенно чутко реагировал на каждое его движение.
Раскладушка стояла ниже кровати, и Цзянь Суй то и дело порывисто садился. Плед сползал на пол, а его литые плечи и сильные руки замирали в полумраке в полной готовности.
— Где болит?
— В горле першит? Воды принести?
Он снова и снова осматривал повязку на ране — тугой бинт держался крепко, припухлость спала. И все же Цзянь Суй успокаивался лишь тогда, когда Юнь Син укрывался одеялом по самые плечи и вновь закрывал глаза.
Лишь выждав немного, альфа тихо опускался обратно, стараясь не шуметь.
Проснувшись ближе к рассвету, Юнь Син обнаружил, что постель рядом пуста. Приподнявшись, он взглянул в окно: Цзянь Суй стоял неподалеку в галерее. Земля у его ног была усыпана окурками.
Алое тление огонька выхватывало из темноты его лицо, смазывая черты. Та выдержка и уверенность, с которыми он держался при Юнь Сине, куда-то улетучились: сейчас в его облике читалась сплошная тревога, давящая тягость и даже смутный страх.
Прежде Юнь Син никогда не видел его таким. Неужели Цзянь Суй тоже способен испытывать страх? Чего же он боится?
Мысли путались. Перед глазами невольно возникли родители. Отец порой смотрел на мать именно так — с затаённой болью и глухой, тяжелой тревогой. А позже точно с таким же выражением они оба взглядывали на самого Юнь Сина, и мать тайком плакала, когда думала, что сын не видит.
Вспомнился и день, когда он попал в дом семьи Сун. Получив на руки заключение о титре его феромонов, Сун Шунхэ ликовал: он поднял бокал прямо при Юнь Сине, празднуя успех, да и стоящий подле него Сун Минчжи сиял от восторга.
Когда Цзянь Суй выбросил последнюю сигарету, на востоке уже занимался бледный рассвет.
Он не смыкал глаз всю ночь, но мучившие его сомнения наконец сложились в ясную картину. Стало понятно, почему Сун Шунхэ так настойчиво добивался брака с вдовой своего подчиненного; почему уровень феромонов Юнь Сина скакнул от ранга S до 2S; почему Сун Минчжи неустанно оставлял на нем временные метки и проявлял нездоровое, граничащее с безумием стремление к тотальному контролю. Клан Сун ждал. Они выжидали момента, когда феромонный фон Юнь Сина окончательно стабилизируется.
И стремление Юнь Сина во что бы то ни стало пробиться в академию и попасть в Командование специальных операций теперь читалось как на ладони. Эта служба давала негласные, но колоссальные привилегии: право на амнистию для близких родственников, неприкосновенность под защитой государства, первичное звание майора и реальную возможность за боевые заслуги дослужиться до подполковника или даже старшего полковника.
Всё, к чему стремился Юнь Син, — это обеспечение безопасности матери, твёрдая опора против ударов судьбы, возможность распоряжаться собственной жизнью и выкроить хоть какое-то будущее.
Пока Юнь Син находился в неведении, Цзянь Суй изучил все доступные архивные материалы об Индуцирующих омегах. Как оказалось, то, о чём старший полковник Жэнь И рассказывал на лекциях, было ещё весьма сглаженной, мягкой версией реальности.
Сокровище в руках немощного — верный путь к гибели. Индуцирующий омега, раскрывший свою природу, обречён стать мишенью для всего мира, и дожить до старости ему практически не суждено.
Такой омега перестаёт быть человеком: он превращается в бесценный товар, предмет торга на закрытых аукционах, навсегда лишаясь свободы. Даже те, кому удавалось скрыть свою сущность и вступить в брак, подобно обычным людям, всё равно кончали жизнь трагически.
Семейный очаг для них мгновенно превращался в гибельный омут. И даже преданная, глубокая любовь, какая связывала родителей Юнь Сина, оказывалась бессильной перед сокрушительной внешней угрозой.
Цзянь Суй с ужасом думал о том, какой тернистый путь предстоит пройти Юнь Сину.
И ещё... то, в чём он намеревался признаться Юнь Сину, теперь казалось невозможным произнести вслух.
Какими бы пылкими и искренними ни звучали его признания, теперь, зная, что Юнь Син — индуцирующий омега, невозможно избежать подозрений. Любой усомнился бы в подлинности его чувств, задавшись вопросом: не поддался ли и он, подобно прочим, всего лишь разрушительной магии феноменального феромона?
* * *
Ранение не помешало Юнь Сину принять участие в завершающем этапе командных учений. Их тандем с Цзянь Суем сработал безукоризненно, обеспечив блестящий финал. На общем построении командующий огласил список зачисленных в штаб Командования специальных операций: от морской пехоты пройти отбор удалось двоим — Цзянь Сую и Юнь Сину. Ещё трое представляли иные роды войск, и среди них был Лянь И.
Старший полковник Жэнь И подошёл к Юнь Сину и лично прикрепил к его френчу отличительный знак Командования специальных операций.
— Поздравляю, — с улыбкой произнёс он.
На губах Юнь Сина впервые за эти дни промелькнула искренняя улыбка. Но не успел он вымолвить и слова благодарности, как лицо Жэнь И сделалось серьезным:
— По возвращении жду тебя у себя в комнате. Каждый вечер, в то же время.
Юнь Син скинул руку к козырьку:
— Есть, учитель!
Стоявший неподалёку Цзянь Суй, упёршись руками в бока, с досадой заметил:
— Учитель, я вообще-то тоже не отказался бы от дополнительных занятий.
Жэнь И окинул его оценивающим взглядом:
— Ты не потянешь.
— Это ещё почему? — изумился альфа.
— Таланта маловато, — абсолютно спокойно отрезал старший полковник.
Цзянь Суй дар речи потерял:
* * *
Сделав пару шагов, Жэнь И обернулся и, посмотрев на монументально застывшего курсанта, с подтекстом добавил:
— Твоя задача — обеспечивать тылы.
— Есть, учитель, — выдержав секундную паузу, отчеканил Цзянь Суй.
На следующий день, во время обратного перелёта, Юнь Син выглядел заметно более спокойным. Они ни словом не обмолвились о той опасной тайне и даже намеком не касались произошедшего. Цзянь Суй вёл себя безупречно — так же, как и прежде, не давая ни единого повода для сомнений.
Постепенно натянутые нервы Юнь Сина начали отпускать. Сдержит ли тот слова о том, что «всё останется по-прежнему», или нет, ему требовалось взять себя в руки. В конце концов, то, что случайным свидетелем его тайны стал именно Цзянь Суй, уже казалось невероятной удачей среди сплошных невзгод.
К тому же впереди ждала служба в Командовании специальных операций: множество важных дел и гораздо более серьезных испытаний. Тратить время и силы на пустое беспокойство было непозволительной роскошью.