Закончив с покупками, Цинь Жэнь направился в местный медпункт. Небольшой фельдшерско-акушерский пункт открыли в деревне всего пару лет назад. До города путь лежал неблизкий, а среди жителей преобладали старики да дети. Случись что среди ночи — не наездишься. Вот и обустроили скромную амбулаторию, где могли помочь при простуде или легком недомогании.
Цинь Жэнь пришел сюда, чтобы затянувшийся перевязочный процесс наконец завершился: пора было снимать бинты. Вообще-то швы следовало снять еще вчера, но в круговороте дел он об этом попросту забыл.
Когда фельдшер срезал последние нити и снял повязку, Цинь Жэнь ощутил такое облегчение, будто Сунь Укун, избавившийся от сжимающего череп обруча. Раны практически зажили, хотя левая сторона лица и левый глаз все еще требовали осторожности. Заметив, что склера слева остается воспаленной и покрасневшей, врач, опасаясь, что упрямый пациент раньше времени перенапряжет зрение, заклеил глаз большим медицинским пластырем. Не ради защиты открытой раны — с самим глазом все было в порядке, — а чтобы уберечь его от яркого света. Смотреть этим глазом Цинь Жэнь пока не мог, хоть и держал его открытым под накладкой.
— Попьешь еще пару дней противовоспалительные, а потом зайдешь, — напутствовал фельдшер. — Проверю тебе зрение.
Кивнув, Цинь Жэнь вышел на улицу.
На обратном пути его перехватила местная девчушка и буквально насильно сунула в руки два огромных сочных пирожка с мясом. Звали её Цинь Ляньжуй, и по деревенской субординации она приходилась Цинь Жэню... двоюродной бабушкой. Девочка была намного младше его, но семейное древо — вещь суровая: едва та научилась ходить, Цинь Жэню уже полагалось величать её бабулей. Самое забавное, что девчушка принимала этот статус со всей серьезностью и при каждой встрече, как и положено заботливой родственнице, норовила подкормить «внучка».
Переступив порог дома, Цинь Жэнь вспомнил о перегоревшей лампочке в подвале. Прихватив купленный днем патрон со свежим светодиодом и теплые баоцзы, он спустился вниз.
Лю Цинюэ как раз пытался перекусить. За весь день ему удалось поесть лишь в обед, так что появление Цинь Жэня с парящими пирожками спасло его от унылого грызения сухой лапши.
Оценив внушительный размер баоцзы с начинкой из говядины — каждый величиной с его ладонь, — Лю Цинюэ тихо проговорил:
— Мне и одного хватит.
Цинь Жэнь чиниться не стал: сгреб второй пирожок и в три укуса с ним расправился.
Не зная точно, перегорела ли сама лампа или дело в проводке, Цинь Жэнь натянул диэлектрическую перчатку и ловко сменил цоколь. Щелкнул выключателем — подвальный полумрак тут же рассеялся под ярким светом. Он облегченно вздохнул: менять лампочку — пара пустяков, а вот возиться с проводкой и вызывать электрика совсем не хотелось.
— Завтра выходим в шесть утра, — предупредил он Лю Цинюэ. — Ложись пораньше.
Тот понятия не имел, что это за час такой — «шесть утра», но послушно кивнул.
На следующий день Цинь Жэнь поднялся еще до рассвета, едва стрелки перевалили за пять. Задач стояло немало: приготовить сытный завтрак и собрать припасы. Он поставил вариться густой наваристый бульон из баранины и сварил вкрутую десяток куриных яиц да пару утиных — пригодится в дороге самому или на продажу.
Пока бульон томился на огне, Цинь Жэнь вытряхнул содержимое рюкзака и уложил вещи заново. На этот раз упор делался на провизию. В рюкзак отправились сваренные яйца, две упаковки соли, две — сахара, пять пачек галетного печенья, десяток брикетов лапши быстрого приготовления, пять упаковок сосисок, а также по пять цзиней свежей свинины и говядины. Напоследок он упаковал небольшую аптечку.
Помимо рюкзака, он подготовил три пластиковых контейнера. Цинь Жэнь заметил, что межпространственный переход позволяет хранить вещи прямо внутри. Ширина прохода достигала почти двух метров, так что ящики шириной в сорок сантиметров, длиной в шестьдесят и высотой в полметра совершенно не мешали проходу. Это избавляло от необходимости каждый раз возвращаться домой за нужной вещью.
В первый контейнер легла аптечка первой помощи: жаропонижающие, средства от простуды, расстройства желудка и прочие базовые медикаменты.
Второй отвели под тяжелые, не предназначенные для пешей носки продукты: кукурузу, картофель, батат и рис.
Третий ящик заполнили теплыми вещами — одеялами, пледами и сменной одеждой.
Цинь Жэнь перенес контейнеры в пространственный коридор и сгрузил их поближе к выходу на ту сторону. К тому моменту, как он закончил, бараний бульон набрал полную силу.
В суровый зимний день пиала обжигающего супа казалась истинным блаженством. Позавтракав, Цинь Жэнь вместе с Лю Цинюэ снова шагнул навстречу чужому миру.
На этот раз долго идти в одиночестве не пришлось: вскоре на дороге показались первые беженцы.
Лю Цинюэ не мог справиться с дрожью. Память еще хранила картины того, как доведенные до отчаяния люди превращались в кровожадных дикарей, и один вид обездоленных скитальцев внушал ему липкий страх.
Цинь Жэнь же сохранял невозмутимое спокойствие. Беженцы передвигались не сплошной оравой, а небольшими кучками по три-пять человек. Изнуренные долгим голодом, они выглядели истощенными и беспомощными. На их фоне представительный, статный Цинь Жэнь с изувеченным шрамами лицом казался опасным хищником. Хотя прохожие и засматривались на его раздутый рюкзак, никто не дерзал подойти ближе.
Прошагав около часа, они заметили бегущего к ним подростка. Мальчишке на вид было лет одиннадцать-двенадцать: обтянутый кожей скелет, сплошь покрытый ссадинами и синяками.
Подбежав, он с размаху рухнул на колени прямо перед Лю Цинюэ и запричитал:
— Добренький сударь-гэер, сжальтесь! Дайте хоть корочку хлеба мне и моему батюшке!
Лю Цинюэ мгновенно побледнел. Он уже собрался было отвечать, но Цинь Жэнь властным жестом задвинул его себе за спину.
Закрыв юношу своим корпусом, Цинь Жэнь ледяным взором смерил растянувшегося на земле оборвыша. Пусть слов он не разобрал, но сам факт того, что пацан сразу выбрал своей мишенью Лю Цинюэ и воплями привлек внимание всей округи, не предвещал ничего хорошего.
Впрочем, даже будь мольбы искренними, подавать нищему в такой обстановке означало подписать себе приговор. Вокруг уже притормаживали другие бродяги. Стоило достать хоть крошку еды — и их тут же облепят голодные рты. Цинь Жэнь меценатом не родился и рисковать жизнью ради сомнительного благородства не намеревался.
— Скажи ему: пусть предлагает что-нибудь взамен, или проваливает, — сухо бросил Цинь Жэнь.
Лю Цинюэ посмотрел на Цинь Жэня и перевел:
— Хочешь еды — давай что-то взамен.
По правде говоря, Лю Цинюэ не испытывал ни малейшего желания делиться. Выкрикнув его статус на всю дорогу, мальчишка проявил откровенное коварство. И за что только такая ненависть? Разве он виноват в засухе или войне? Чем он досадил этому оборвышу? Неужели лишь тем, что рожден гэером? Зависть из-за того, что рядом с ним сильный покровитель? Или... он намеренно привлекает внимание разбойников, рассчитывая спровоцировать толпу и натравить её на них?
Оборвыш забился в истерике, со скандальным рвением расшибая лоб о землю:
— Сжальтесь! Вы же такой красавец, душа у вас верняком добрая, ну помогите!..
Вокруг сгущались хищные взоры. Лю Цинюэ почувствовал, как спина покрывается холодным потом, и сорвался на фальцет:
— Заткнись! Заткнись сейчас же! Ещё хоть слово ляпнешь — старший брат тебя на месте пришибет!
Цинь Жэнь прежде не видел юношу в таком исступлении. В этот момент оборвыш вознамерился вцепиться Лю Цинюэ в ноги, но Цинь Жэнь с ходу наградил его веским пинком, отбросив в пыль.
Отлетая, мерзавец взвизгнул и на весь тракт заорудовал глоткой:
— Навались, братцы! Это же гэер, да краше не найдешь! Отнимем у них харчи, а красотку себе для утехи заберем!
Крики возымели действие: среди беженцев прошел гул, в глазах нескольких мужиков блеснул животный огонек.
Лю Цинюэ похолодел от ужаса. Он попытался увлечь Цинь Жэня прочь, но тот лишь невозмутимо произнес:
— Чего струсил? С мелким паршивцем не справишься, что ли?
— Я... я... — запнулся Лю Цинюэ.
Ему хотелось кричать, что он гэер и отродясь ни с кем не дрался. Однако, встретив спокойный, подбадривающий взгляд спутника, он вспомнил о скрытом в сумке оружии и сжал в кулаке электрическую дубинку.
Вскинув электрическую дубинку, Лю Цинюэ шаг за шагом двинулся к пацану:
— Не надо было ко мне цепляться... Напрасно ты это затеял, я ведь вовсе не хотел тебя трогать!
Следовало вырубить мерзавца еще тогда, когда тот раззинул рот. Однако воспитание знатного дома и вдолбленные с детства правила твердили: гэер обязан быть кротким, отзывчивым и беспомощным. Да и перед ним был всего лишь ребенок... Вот Лю Цинюэ и терпеливо сносил наглость. Но порочным людям чужда благодарность — покорность они принимают за слабость.
Увидев, что рослый мужчина не вмешивается, оборвыш отбросил всякие сомнения. Сладить с хрупким гэером для него ничего не стоило. Вульгарный план был прост: сбить юношу с ног и сорвать одежду, а там уж подскочат заведенные зрелищем мужики.
Как только Лю Цинюэ подошел ближе, мальчишка с оскалом рванулся вперед, целясь грязными пятернями прямо в ворот его платья. Насмотревшись во время бегства на насильственный произвол над женщинами и гэерами, он смышлено усвоил подлые приемы.
Вот только дотянуться до ткани он не успел. На пути его рук встал неброский черный жезл.
Паршивец видел его и раньше, но не придал значения — тонкокостный, хрупкий гэер не выглядел опасным соперником. Беспечность сыграла с ним злую шутку: едва металлическая головка коснулась тела, мальчишку разбил парализующий разряд.
Секунду назад он изошел ядом, а теперь рухнул навзничь, забившись в судорогах.
Зеваки остолбенели. Что за неведомый артефакт в руках тоненького гэера, раз он уложил человека в мгновение ока? А ведь рядом стеной высится молчаливый исполин со шрамами, не поведший и бровью... Похоть сменилась животным страхом, и нападающие подались назад.
Лю Цинюэ перевел дыхание. В этот миг в его сознании будто что-то перевернулось: даже для гэера, если ты обладаешь силой и внушаешь ужас, мужики никогда не посмеют переступить черту.