Расставшись с Лю Юйцзэ, Цинь Жэнь повёл Лю Цинюэ и остальных дальше в путь.
Видимо, разнос, который устроил им Лю Юйцзэ, произвёл впечатление: всю следующую часть дороги домочадцы Лю вели себя на удивление смирно, никаких безобразных сцен больше не устраивали.
Но затишье длилось недолго. На одном из постоялых дворов госпожа Су и Лю Цинъянь снова взялись за старое.
Дело было в конце октября, когда уже вовсю холодало. Семья Лю успела натерпеться тюремных мытарств, а среди них хватало стариков, слабых, женщин и детей. Особенно тяжело давалась дорога старой госпоже — в её возрасте бесконечные переезды выматывали до предела.
В тот вечер вдруг заморосил дождь, и без того зябкая погода стала совсем неуютной. Чтобы старуха не замёрзла насмерть в пути, Цинь Жэню пришлось остановиться на ночлег в ближайшем постоялом дворе.
Отряд собрался немаленький: слуги-рабы из дома Лю, Лю Цинюэ со своей служанкой, двое стражников, приставленных Лю Юйцзэ, двое новых слуг, которых недавно нанял сам Цинь Жэнь, да ещё несколько охранников. Столько народу постоялый двор разместить не мог — свободных комнат попросту не хватало. Чтобы уместить всех, Цинь Жэню пришлось попросить домочадцев Лю потесниться.
Тут-то старая госпожа и заявила, что в её годы негоже ютиться со слугами, и захотела поселиться в одной комнате с Лю Цинюэ и Цинь Жэнем.
Комната у них с Цинь Жэнем была большая — лучшая на всём постоялом дворе. Это оказались настоящие покои: три спальни. Одна досталась Цинь Жэню с Лю Цинюэ, другая — личной служанке Лю Цинюэ, а третья как раз оставалась свободной.
Поначалу Лю Цинюэ не хотел соглашаться, но, взглянув на заметно сдавшую бабушку — после тюрьмы, после тяжёлой дороги, да ещё и после казни министра Лю с сыновьями старуха явно доживала последние дни, — не смог отказать. В этом мире, где почтение к старшим стояло превыше всего, устраивать сцену на людях он себе позволить не мог.
В итоге он неохотно кивнул. И — чего Лю Цинюэ никак не ожидал — в ту же ночь разразился скандал.
Ночью старая госпожа пожаловалась на недомогание и потребовала, чтобы к ней пришёл Лю Цинъянь. Это было лишь предлогом: на самом деле она отправляла его не ухаживать за собой, а соблазнять Цинь Жэня.
После того как Лю Юйцзэ как следует отчитал их, госпожа Су и остальные наконец узнали: живыми из столицы они выбрались только благодаря стараниям зятя — Цинь Жэня.
Раньше и госпожа Су, и Лю Цинъянь, да и прочие родственники смотрели на Цинь Жэня как на чужеземца, свысока. Лю Цинъянь даже радовался слухам о возможной связи Лю Цинюэ с этим человеком — думал, теперь тому только и остаётся, что выйти за чужеземного торговца. С тех пор Лю Цинюэ в его глазах был не иначе как «женой купца». Купцы — сословие презренное, и то, что законнорождённый гэер из семьи министра докатился до такого брака, давало повод для насмешек на долгие годы вперёд.
Но теперь всё обернулось иначе: они остались живы именно благодаря помощи Цинь Жэня.
За дни пути из чужих разговоров выяснилось, что Цинь Жэнь больше не безродный торговец — он получил чиновничью должность шестого ранга. А ещё узнали, что он — доверенный человек князя Ина, которого тот очень ценит. И то, что семью Лю выкупили целиком, а не распродали по разным рукам, — заслуга именно Цинь Жэня, который упросил князя за них заступиться.
Вспомнив, как почтительно держался с Цинь Жэнем сам Лю Юйцзэ, госпожа Су задумала одно: пристроить к нему Лю Цинъяня.
У Цинь Жэня теперь есть чин, да и внешность видная — рослый, красивый. А с нынешним положением Лю Цинъяня о нормальном браке и мечтать нечего: с такой отметиной на лице его и в наложники никто не возьмёт.
При таком раскладе госпожа Су рассудила: раз Цинь Жэнь так дорожит лицом Лю Цинюэ, а Лю Цинъянь на него похож, — почему бы не рискнуть? Мужчины ведь все таковы: быстро остывают к старому, тянутся к молодому. Выиграет — заживёт припеваючи рядом с сыном. Проиграет — тоже не беда: не станет же Лю Цинюэ их убивать. От семьи Лю и так почти никого не осталось, и, вздумай он сейчас с ними расправиться, это выглядело бы так, будто он нарочно хочет извести весь их род под корень.
Так что план она вынашивала загодя и успела сговориться со старой госпожой.
После всего пережитого прежней спеси у старухи не осталось и следа. Теперь она хотела одного: чтобы из внуков выжило как можно больше — неважно, какой ценой. Тогда, умри она хоть завтра, ей не пришлось бы стыдиться перед предками рода Лю.
Потому, дождавшись глубокой ночи, она под предлогом недомогания и позвала к себе Лю Цинъяня.
Да, они собирались подослать его к Цинь Жэню прямо на глазах у Лю Цинюэ.
В этом мире, где властвовали мужчины, большинство женщин и гэеров могли выжить, лишь опираясь на кого-то сильного. И старая госпожа, и госпожа Су, и сам Лю Цинъянь были убеждены: нынешнее благополучие Лю Цинюэ целиком держится на возможностях Цинь Жэня. А мужчины, как известно, быстро охладевают к прежним увлечениям и не прочь насладиться сразу несколькими избранницами. Иные вовсе не так уж сильно привязаны к младшим родственникам жены — просто им особенно приятна сама мысль о том, чтобы прибрать к рукам заодно и её сестёр или братьев. Достаточно послушать, как многие мужчины шутят про «свояченицу», чтобы понять их истинную натуру.
Впрочем... окажись на месте Цинь Жэня кто-то другой, затея вполне могла бы удаться. Беда лишь в том, что этим «кем-то» оказался именно он.
Сам себя Цинь Жэнь идеальным мужчиной не считал, но одно достоинство у него точно имелось — верность. Раз сказал, что на всю жизнь ему нужен один-единственный человек, слова своего он не нарушит. К тому же он был не похотливым кобелём, у которого встаёт от вида первого встречного. Тот, кто загорается при виде любой смазливой мордашки, — либо извращенец, либо болен на голову. Цинь Жэнь был в своём уме и уж точно не любил распутничать.
Так что, когда Лю Цинъянь принялся разыгрывать перед ним спектакль, Цинь Жэнь даже не удостоил его вторым взглядом — просто велел вытащить прочь. Раз тот сам не берёг своё достоинство, с какой стати Цинь Жэню его щадить?
Час был поздний, и разбираться с этим прямо сейчас Цинь Жэнь не стал. Обернувшись к Лю Цинюэ, сказал:
— Об этом поговорим завтра. Отдыхай, а я загляну к старой госпоже.
Лю Цинюэ молча кивнул. В обычный день он, пожалуй, попытался бы смягчить гнев Цинь Жэня, попросил бы не быть слишком суровым со старухой. Но после только что пережитого на душе стояла одна лишь тошнота, и уговаривать кого-то не было ни малейшего желания.
Он относился к ней как к родной бабушке — она к нему как к внуку не относилась вовсе. Сначала заставляла выходить замуж за уродца, теперь подсовывает Лю Цинъяня в постель к его же мужу — она попросту не видела в нём человека. Видно, он был с ней слишком мягок, вот она и обнаглела настолько, что села на шею.
Пока Цинь Жэнь отправился «навестить» старую госпожу, к рассерженному Лю Цинюэ подошла Сянсуэ.
— Господин, не стоит так злиться, — сказала она. — Хозяин вас так любит и ценит — радоваться надо, а не сердиться.
Услышав ночную возню, она сама изрядно перепугалась. Прежде ей доводилось служить в других домах, и она видела, как мужья изменяли жёнам со служанками прямо у тех под носом, — прекрасно знала, до чего мерзкими бывают некоторые мужчины. Потому, заметив, что пришёл Лю Цинъянь, она искренне встревожилась за господина.
Но очень скоро поняла: волновалась она напрасно.
Их хозяин был не чета другим мужьям. Он не питал слабости к чужой красоте и никогда особо не разговаривал со слугами, кроме своего супруга. Сянсуэ служила в доме Цинь уже довольно давно и порой сомневалась, помнит ли хозяин вообще её лицо. Такой человек ни за что не опозорил бы своего супруга ради минутной прихоти в постели.
И действительно — хозяин не разочаровал господина, тут же велел вытащить Лю Цинъяня вон, без малейшего колебания.
— Я не то чтобы сильно разозлился, — сказал Лю Цинюэ. — Просто не думала, что он докатится до такого.
— Ой, господин, не берите в голову, время уже позднее, отдыхайте скорее. А с ним пусть разбирается хозяин — завтра наверняка всё уладит и объяснится перед вами.
Тем временем Цинь Жэнь беседовал со старой госпожой.
— Ты ведь терпеть не можешь Юэра, верно? — спросил он.
— Что вы, зять-внук, с чего вы так решили?
— По логике вещей, он законнорождённый гэер господина министра. По сравнению с этим твоим Цинъянем ты должна была бы дорожить им куда больше.
— Разумеется, я дорожу им больше. Но... сейчас у него всё сложилось хорошо, а вот Яню, Линь и остальным детям семьи Лю так не повезло. Вот я и подумала: тебе всё равно рано или поздно брать наложников, отчего бы не принять в дом и Яня? Пусть братья часто ссорятся, привязанность между ними глубокая. Даже если однажды ты разлюбишь мальчика Юэ, вдвоём им будет спокойнее — есть на кого опереться.
— Боюсь, тебя ждёт разочарование, — ответил Цинь Жэнь. — Хороши у них с Юэром отношения или нет, мне до этого дела нет: государственного раба я в свой дом не возьму ни под каким видом. А тебе, в твои-то годы, лучше бы угомониться — не хватало ещё помереть где-нибудь по дороге, а нам потом ищи, где тебя закапывать.
Видно, такой резкости и грубости от Цинь Жэня старуха не ожидала. У неё затряслись губы от злости, и долго она не могла вымолвить ни слова.
Цинь Жэнь холодно усмехнулся:
— Раз сказать нечего, то и молчи. Я пришёл сюда не затем, чтобы тебя слушать. Ты в своё время немало помучила Юэра, заставила его хлебнуть горя. Если бы не он, спасать тебя я бы и не подумал. Мало того что не благодаришь его как следует, так ещё и норовишь навредить. Ты, бабушка называется, — не слишком ли ты злобная?
— Ты... ты...
— Что? Всё ещё несогласна? Судя по тому, что ты вытворяешь, ты никакая не бабушка — от сводни из весёлого дома ничем не отличаешься.
От этих слов старуху так и накрыло — она без чувств повалилась на пол. Цинь Жэнь только беспомощно скривился при виде этого.
Ей, значит, можно измываться над другими, а стоило ему прийти и заступиться за Юэра парой слов — сразу в обморок падает. Вот уж неженка.
Так подумал, но бросить её без помощи всё же не мог. Позвал стражников Дзя и И, велел вынести старуху наружу.
— Отведите её к лекарю. Нельзя, чтобы она померла прямо здесь.
Те двое, что незадолго до этого вытаскивали Лю Цинъяня, — как раз эти самые стражники — уже знали, что произошло. Они служили Лю Юйцзэ, и симпатии их, конечно, лежали на стороне Лю Юйцзэ и Лю Цинюэ. Ещё раньше, видя, как старая госпожа обращалась с молодым господином Юэ, они прониклись к ней неприязнью, а узнав о последней её затее, только и подумали: обморок — по заслугам.
Но кровное родство есть кровное родство, совсем оставить её без помощи они не могли. Подхватив старуху вдвоём, отправились из постоялого двора вперёд, в ближайший городок — искать лекаря.
На следующее утро в путь тронулись не сразу.
Цинь Жэнь привёл Лю Цинюэ к Лю Цинъяню. Тот за ночь успел одуматься и присмирел — испуганно поглядывал на Лю Цинюэ, явно опасаясь, что тот затаил злобу и решит с ним расправиться.
— Вот твои с матерью расписки о продаже в рабство, — сказал Лю Цинюэ. — Я отдаю их вам сейчас же. Положение государственных рабов не то что у обычных слуг: даже с распиской на руках вы не сможете жить как нормальные люди. Я собирался попросить мужа подыскать вам место, где можно было бы не бояться чужих обид. Но... вы за всю дорогу дня спокойно не прожили, а теперь ещё вздумали соблазнять моего мужа. Не сделай я хоть что-нибудь сейчас, вы, чего доброго, решите, что я тряпка. Что ж, раз вам так неймётся — забирайте расписки и уходите сами. Жить вам или умереть — отныне меня не касается.
В Великой Юн государственный раб не мог жить самостоятельно. Такие рабы стояли даже ниже обычных: попадись они кому-нибудь в руки, их можно было свободно перепродавать. Порой их и до смерти забивали, а власти и не думали вмешиваться.
Именно опасаясь этого, Цинь Жэнь и Лю Цинюэ так старались отправить их в глухое, спокойное место. Но, как оказалось, все их старания пропали впустую — эти двое не унимались ни на день. Раз за разом устраивали скандалы, и та скромная привязанность, что ещё теплилась у Лю Цинюэ к родне, была этими выходками окончательно истрачена.
Лю Цинъянь стиснул зубы, вспомнив о двух спрятанных отцом старших братьях.
— Ну и пусть, — бросил он. — Мне и даром не нужно ваше захолустное поместье.
С этими обиженными словами он забрал расписки — свою и матери — и отправился к госпоже Су.
Глядя, как решительно тот уходит, Лю Цинюэ повернулся к остальным домочадцам.
— А вы? Если у кого есть место получше — расписки отдам и вам.
В итоге ещё трое из семьи старшего дяди ушли своей дорогой, остальные остались — идти им было некуда.
— Кто остаётся — ведите себя смирно и следуйте за нами, — сказал Лю Цинюэ. — Больше никаких выходок.
Прочие поспешно закивали.
После того как старая госпожа уехала вперёд, а госпожа Су с Лю Цинъянем покинули отряд, оставшийся путь прошёл спокойно.
Министра Лю с двумя сыновьями он ещё раньше успел где-то спрятать. То, что Лю Цинъянь и госпожа Су решились уйти сами, наводило на мысль: они знали, где искать.
Лю Цинъянь надеялся, что раз у него есть ещё двое старших братьев, найдя их, заживёт хорошо. Но Цинь Жэнь думал иначе: после всех потрясений, обрушившихся на семью Лю, эти двое ни разу не показались. По словам самого Лю Цинюэ, толковыми эти братья тоже не были.
Ни Цинь Жэнь, ни Лю Юйцзэ не могли держать при себе всех государственных рабов семьи Лю. А эти двое, что сами едва держались на плаву, разве способны были защитить ещё кого-то?
Цинь Жэнь подозревал: их уход добром не кончится. И не он один — так же думал и Лю Цинюэ.
Они гнушались тяжёлой жизнью в глухой деревне, полагая, что там уж точно не выбьются в люди. Но по сравнению с этой безрадостной, зато спокойной жизнью путь, который они выбрали сами, сулил куда больше опасностей.
Впрочем, Лю Цинюэ больше не вмешивался — дорогу они выбрали сами. И без того скудная родственная привязанность между ними давно истощилась их же стараниями. Жить им дальше или умереть — зависело теперь только от их собственной судьбы.
* * *
Прежде чем Цинь Жэнь с Лю Цинюэ успели вернуться, в столице одно за другим произошли два важных события.
Первое — собрали урожай батата.
Обучая казённых землепашцев его выращиванию, Цинь Жэнь заодно объяснил им, как готовить клубни и как выводить рассаду. Так что, даже пока сам он отсутствовал в столице, тамошние чиновники и крестьяне прекрасно справились с урожаем без него.
Первую партию батата отправили во дворец. По рецептам, которые в своё время подсказал Цинь Жэнь, придворные повара устроили целый банкет из батата — варёный, печёный, паровой, каша из батата, шарики, ломтики фри и прочее.
Цинь Жэнь заранее предупреждал: злоупотреблять бататом не стоит — от него легко вздувается живот, случается несварение. Но, несмотря на предупреждение, немало сановников на банкете всё же объелись. Особенно радовались чиновники ведомства налогов — на пиру они первыми набросились на угощение. Один из них, большой любитель печёного батата, нахваливал его ароматность и рассыпчатость и наелся до отвала всего двумя клубнями.
Князь Ин на пиру основательно захмелел — там же откупорили и вино, что варил сам Цинь Жэнь. Новое вино оказалось крепким: обычному человеку хватало и небольшой порции, чтобы захмелеть. Но вкус у него был куда богаче и насыщеннее прежнего — выдержи его ещё пару лет, вышло бы и того лучше.
Череда добрых вестей радовала и императора, и князя Ина. После пиршества особую порцию батата и молодого вина отправили и Императору-батюшке.
Тот сейчас был уже стар, тяжело болен, и есть батат да пить вино ему было вовсе не с руки. Но батат касался будущего всей Великой Юн, к тому же дни старика и без того были сочтены. Заботиться о здоровье теперь не имело смысла — старому императору хотелось просто есть то, что нравится, и радоваться хоть недолгому, но удовольствию.
Второе событие: то ли от избытка радости, то ли от выпитого вина, но на шестой день после сбора урожая Император-батюшка скончался.
Смерть Императора-батюшки означала общенациональный траур.
Узнав об этом уже в дороге, Цинь Жэнь с Лю Цинюэ тотчас переоделись. Во время такого траура даже простому люду в самых дальних краях запрещалось носить яркую одежду — иначе это сочли бы неуважением к покойному.
Положение Цинь Жэня было особым — он и чиновник, и человек, которого высоко ценили и император, и князь Ин. Ради приличия оба поспешили сменить наряд на что-то скромное, неброское.
Поскольку смерть совпала со сбором урожая батата, её сочли светлым трауром, и особой скорби император не выказывал.
А затем — совсем уж неожиданно для Цинь Жэня и Лю Цинюэ — то ли по расположению императора к самому Цинь Жэню, то ли просто по стечению обстоятельств, но к моменту их возвращения в столицу Лю Юйцзэ вернули прежнюю должность.
Для Лю Цинюэ это была настоящая радость. А вот для многих других — вовсе нет.
Взять хотя бы тех, кто в своё время, глядя на падение дома Лю, глумился над Лю Юйцзэ и Лю Цинюэ.
Пугало этих людей не только возвращение Лю Юйцзэ на службу. Чин у него был не слишком высок, сам по себе он большого страха бы не внушал.
Куда сильнее пугало другое — то, что за спиной у Лю Юйцзэ теперь стоял Цинь Жэнь.
Вся столица уже знала: тот самый батат вырастил именно он. Говорили, с одного му собирают по три тысячи цзиней, урожай хранится подолгу без порчи. Начни его сеять повсеместно — и без преувеличения можно сказать, что это спасёт десятки миллионов жизней. Такая заслуга — из ряда вон, и, поговаривали, на этот раз император вполне может пожаловать Цинь Жэню титул маркиза.
А если у Лю Юйцзэ появится зять с маркизским титулом — кто в целой столице осмелится ещё хоть пальцем его тронуть?