Убедившись, что Цинь Жэнь не сердится, Лю Цинюэ осторожно спросил:
— Но… ведь позже я всё равно пытался хитрить и обманывать тебя.
Тогда Цинь Жэнь заподозрил неладное с его происхождением и велел снять с себя одежду для осмотра. Цинюэ вполне мог открыться сразу: ведь тот вовсе не собирался насильно раздевать его, а лишь хотел припугнуть. И всё же Цинюэ переборол стыд и сбросил одежду. Что Цинь Жэнь думал о нём в тот момент? Не счёл ли бесстыдным… и распущенным?
— Поначалу ты лгал мне, и я могу это понять, — произнёс Цинь Жэнь. — Ты лишь защищался, и в этом не было твоей вины. Что же до того случая… Я был поражён. К тому времени я уже бегло говорил на языке Великой Юн, так что идти на крайности тебе вовсе не требовалось.
— И… что же ты обо мне подумал? — Цинюэ спросил тихо, так и не решившись поднять взгляд.
Он боялся увидеть в глазах спутника осуждение или странное, отталкивающее выражение.
Цинь Жэнь ненадолго задумался, прежде чем ответить:
— Я подумал… не нравился ли я тебе? Иначе к чему такая дерзость?
С этими словами он сделал шаг к Цинюэ и ласково, точно ребёнка, погладил его по голове.
— Признаться, когда эта мысль впервые пришла мне в голову, я поначалу её отверг.
Голос Цинь Жэня звучал так мягко, а беседа текла настолько доверительно, что прежняя неловкость Цинюэ окончательно рассеялась. Он любопытно вскинул голову и недоуменно спросил:
— Почему отверг? Я ведь так красив… Неужто не хорош для тебя?
В собственной привлекательности Лю Цинюэ никогда не сомневался.
— Хорош, ещё как хорош, — улыбнулся Цинь Жэнь. — Ещё при первой встрече ты показался мне невероятно красивым — точно маленький небожитель, сошедший с картины. Но выглядел ты совсем юным — да и по возрасту оставался почти дитём. Я любовался тобой, но никаких иных мыслей себе не позволял. В моих родных краях, если зрелый мужчина зарится на подростка, это считают дурной, болезненной страстью, недопустимой для честного человека.
— Я… я вовсе не такой уж маленький! Мне в этом году исполнилось девятнадцать. В наших краях девятнадцатилетний гэер, не вышедший замуж, считается никому не нужным старым гэером.
Заметив, что юноша всё ещё болезненно воспринимает разговоры о браке, Цинь Жэнь опустил взгляд и тихо спросил:
— А сам ты… хочешь замуж?
Цинюэ инстинктивно хотел качнуть головой. Не хотел. Особенно теперь, когда его семья переживала такие времена: связывать себя узами брака в подобном положении — едва ли к добру. Прежде, когда род Лю процветал, он и то не мог быть уверен, что в чужом доме его не станут притеснять. Ныне же, когда семья разорена, а его собственное имя запятнано слухами, оставалось рассчитывать лишь на самый захудалый союз или долю наложника. Уж лучше не выходить вовсе.
Однако человек, стоявший перед ним, был Цинь Жэнем. И если бы тот пожелал взять его в супруги, Цинюэ согласился бы без колебаний. Это желание зародилось в его душе давным-давно — иначе он не стал бы искушать его тогда.
Поразмыслив, Лю Цинюэ ничего не ответил вслух. Вместо этого он осторожно потянул Цинь Жэня за край рукава.
Видя этот жест, взрослый мужчина всё понял без слов. Ему не полагалось заставлять юного гэера первым произносить подобные признания. Цинь Жэнь слегка нагнулся, поравнявшись взглядом с юношей:
— В таком случае… позволь мне взять тебя в мужья.
Пальцы Цинюэ, сжимавшие ткань, чуть крепче впились в отворот. В его больших, прекрасных глазах блеснули слезы.
— Ты… ты правда не гнушаешься тем, что я так юн?
— Не гнушаюсь. Девятнадцать лет — вполне взрослый возраст.
По правде говоря, в глазах Цинь Жэня Цинюэ всё ещё оставался юношей. Но, помня о сегодняшних происшествиях и бедственном положении семьи Лю, он понимал: только скорый брак защитит гэера от злых языков. Людской наклёп режет без ножа, а Цинюэ — существо нежное; со временем чужая молва могла бы погубить его.
— Ты предлагаешь это от чистого сердца? Или просто не хочешь смотреть, как я терплю обиды?
— Разумеется, от чистого сердца.
Какая красота, какая кротость и доброта… Не будь Цинь Жэнь пленён им, разве стал бы он преодолевать вместе с ним весь этот долгий путь?
— Но сейчас… моя семья в таком упадке. Если ты женишься на мне, это не принесёт тебе добра. К тому же отца скоро казнят, и я не смогу сразу сыграть свадьбу.
Смерть родителей требует от детей глубокого траура. Обычно сыновья и дочери носят его три года, и в это время ни мужчинам, ни женщинам, ни гэерам не позволено вступать в брак. Однако случай министра Лю был особым: его осудили за бунт. По законам Империи Юн отпрыскам изменников запрещалось открыто соблюдать траурные обряды. А раз нет публичного траура, то и строгое трёхлетнее правило теряло юридическую силу. И всё же, будучи родным сыном, Цинюэ обязан был выдержать тайный траур в течение хотя бы одного года.
— Ничего страшного, — отозвался Цинь Жэнь. — Сначала мы обручимся, а свадьбу сыграем, когда окончится твой траурный срок.
Ему и самому казалось, что Цинюэ ещё слишком юн, так что подождать год-другой было только к лучшему.
Лю Цинюэ не верил своим ушам: Цинь Жэнь действительно готов взять его в мужья! Всё складывалось удивительно гладко. На мгновение ему даже показалось, будто они поступают чересчур дерзко, ведь подобное решение по сути было тайным сговором без воли старших. Что скажут госпожа Ци и брат Юйцзэ, когда вернутся? Не прогневаются ли они?
Угадав его тревогу, Цинь Жэнь мягко успокоил:
— Не бойся. Всё остальное я беру на себя и не дам тебя в обиду.
Словно вспомнив о чём-то, он достал из-за пазухи расшитый кошелёк и вложил его в ладонь Цинюэ.
— Твой золотой браслет я прошлый раз обменял на деньги, так что вернуть его уже не могу. Знаю, что сейчас вашей семье приходится несладко. Возьми пока эти серебряные монеты. Когда князь Ин пожалует мне награду за очищенный спирт, я принесу тебе ещё.
Цинюэ вспыхнул и поспешно попытался вернуть кошелёк обратно. Они ведь даже не обручены, как он может брать у него деньги? Да если бы и обручились, не пристало ему тратить средства будущего супруга!
— Я не могу это взять! Если матушка с братом узнают, они сильно рассердятся.
— А ты не говори им, что это от меня. Скажи… будто нашел свои прежние сбережения.
— Но мне совестно брать твоё серебро.
— Прежде ты ел и пил за мой счёт, и что-то я не замечал в тебе такой робости.
— Я… я же отдавал тебе деньги! Тогда всё было иначе.
— Ну так считай, что это твои собственные средства. Тот нефритовый браслет стоил немало, пусть это будет сдача.
Договорив, Цинь Жэнь собрался уходить.
Цинюэ утёр слезу в уголке глаза и внезапно вспомнил кое о чём важном:
— Погоди, не уходи! Я должен тебе кое-что отдать.
С этими словами он отложил кошелёк, подошёл к деревянному сундуку и принялся в нём рыться. Вскоре он извлёк маленький фарфоровый пузырёк и протянул его Цинь Жэню:
— Возьми. Вотри эту мазь в шрам на лице. Запомни: обязательно используй её утром и вечером.
Цинь Жэнь с удивлением посмотрел на пузырёк:
— Я мужчина, шрам на лице мне не помеха. К чему раскошеливаться на такие вещи?
Снадобья, сгоняющие рубезы с кожи, всегда стоили невероятно дорого. Семья Лю едва сводила концы с концами, и Цинь Жэнь никак не ожидал, что Цинюэ потратится ради него на подобную роскошь.
— Я купил её ещё в дороге. Тогда я и помыслить не мог, что дома нас встретит такая нищета… Продать её всё равно не удастся, раз уж купил — забирай и пользуйся.
Снадобье действительно влетело в копеечку, и теперь Цинюэ при одной мысли об этом ощущал лёгкий укол досады. Но вспомнив, что мазь предназначена Цинь Жэню — его будущему мужу, — он решительно выбросил жалеющие мысли из головы. Для мужа ничего не жалко.
Цинь Жэнь усмехнулся и спрятал пузырёк в карман:
— Ну что ж, тогда я пойду.
Цинюэ вызвался проводить его. Помня слова Цинь Жэня о том, что тот остановился в столице лишь на пару дней, он спросил на ходу:
— У тебя ведь нет своего дома в королевской столице. Где ты ночуешь?
— Пока в постоялом дворе. Вот зашлём сватов, сговоримся о браке — тогда и присмотрю нам дом в столице.
Тут Цинь Жэнь обернулся и посмотрел на юношу:
— Какое жилище тебе по душе?
— Всякое сгодится, лишь бы крыша над головой была.
Цинюэ стал неприхотливым и твердо решил избавиться от прежних барских привычек, чтобы Цинь Жэнь не счёл его обузой.
Цинь Жэнь кивнул и вскоре покинул подворье Лю.
Затворив за ним калитку, Цинюэ долго стоял посреди двора, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. Он и сам не понимал, отчего плачет. Судьба и без того была к нему благосклонна: он не попал в рабские списки вместе с прочими родственниками, да ещё и нашёл человека, за которого искренне хотел выйти замуж. Небо проявило к нему великую милость.
И всё же… вернувшись в знакомую столицу, он ощущал лишь холод и растерянность. Всё вокруг — и люди, и вещи — изменилось до неузнаваемости всего за какой-то год. Вспомнив Сюй Юаньде, которая якобы так скучала по нему, а при первой же встрече не обмолвилась и словом утешения, он не мог сдержать обиды.
Когда госпожа Ци вернулась в сопровождении стражника И, она застала сына утирающим слёзы прямо посреди двора и не шутку перепугалась.
Мать подбежала к нему:
— Юэ-эр, сыночек мой, что стряслось? Этот Цинь Жэнь… неужто он обидел тебя?!
Цинюэ торопливо оправил рукава:
— Нет, матушка. Брат Цинь приходил… приходил свататься.
— Так разве это не благо? Ты ведь сам к нему неравнодушен!
Ещё когда Цинюэ метался в бреду, госпожа Ци слышала, как он шептал во сне имя Цинь Жэня, и без труда догадалась о чувствах сына. И то, что Цинь Жэнь пришёл с предложением, не смутившись ни упадком их дома, ни дурной славой Цинюэ, казалось настоящим подарком судьбы.
По правде говоря, так оно и было. Хоть Цинь Жэнь и вырос из торговцев, ныне он состоял гостем-помощником у самого князя Ина. Поговаривали, будто он производит лекарственный спирт, и если дело выгорит, императорская награда не заставит себя ждать. В нынешнем положении семья Лю скорее возвышалась через этот брак.
— Матушка, я плачу вовсе не из-за брата Циня… А из-за Сюй Юаньде.
Цинюэ вытер глаза и пересказал матери весь разговор с бывшей подругой.
Госпожа Ци воочию распалилась от гнева. Прежде та девица казалась ей скромной и верной, а под этой личиной скрывалась коварная и мелочная душа!
— Ну и пусть! — разразилась госпожа Ци. — Хорошо, что ты распознал её гнилую суть сейчас, зато впредь она тебя не предаст. Не убивайся так: люди всегда ищут выгоды и бегут от бед. Пока ты не можешь дать им пользы, они калят зубы. А станешь снова сильным — приползут на коленях заискивать. Забудь об этой дряни, лучше давай обсудим твоё сватовство.
— А что тут обсуждать? — засмущался Цинюэ.
— Глупый ребёнок, тебе давно пора замуж. Ныне наша семья в таком положении, что я не могу держать тебя подле себя. Это не пойдёт во благо ни тебе, ни твоему брату.
Цинюэ был наделён редкой красотой, и в столице его знало слишком много народу. Ни госпожа Ци, ни Лю Юйцзэ не смогли бы защитить его от чужих посягательств. Если какой-нибудь влиятельный господин положил бы на него глаз и вознамерился сделать наложником, Юйцзэ пришлось бы нажить себе опасных врагов, спасая брата.
— Выйдешь замуж пораньше, станешь законным супругом — и чужие помыслы угаснут. Тогда и брату станет легче жить.
— Но… отца и остальных скоро казнят. Даже если мы обручимся с братом Цинем прямо сейчас, сыграть свадьбу удастся лишь через год-другой.
— Значит… выйдешь замуж до казни.
Цинюэ опешил и всплеснул руками:
— Как можно?! Это же такая спешка! Да и брат ни за что не согласится!
Он знал, что Лю Юйцзэ недолюбливает Цинь Жэня. Узнав о предстоящем браке, брат наверняка станет воспротивиться.
— Спешка не спешка, и пусть это урон твоей гордости, но ты обязан выйти замуж без промедления!
В последние дни, выходя со двора, госпожа Ци не раз ловила на себе косые взгляды и слышала злые шепотки. А сегодня она заметила возле дома каких-то подозрительных бродяг и теперь смертельно боялась за Цинюэ. Её сын был прекрасен и горделив, и в прошлые годы успел досадить многим. В нынешнем упадке найдётся немало желающих отыграться на нём.
Госпожа Ци прожила долгую жизнь и знала: нет ничего страшнее людской злобы, она пугает пуще любых призраков. Цинь Жэня она видела лишь мельком и знала неглубоко. Но Цинюэ рассказывал, как тот сопровождает его от самого севера до префектуры Юйян, а оттуда — до столицы, ни разу не позволив себе лишнего. Такой мужчина на поверку обладает чистой душой и прямым нравом. А раз и сам Цинюэ к нему расположен, то лучше обвенчать их поскорее, сняв этот камень с её сердца. Что же до несогласия Юйцзэ… Брачные дела детей вершатся по воле родителей и слову сватов. Пока мать жива, старшему брату не бывать тут распорядителем.
Улышав, что матушка намерена выдать его замуж без промедления, Цинюэ достал кошелёк, оставленный Цинь Жэнем. В семье почти не водилось серебра, а к свадьбе требовалось приготовить хоть какое-то приданое.
Он ничего не стал утаивать и протянул кошелёк матери:
— Это передал брат Цинь перед уходом. Матушка, возьми серебро и купи всё необходимое.
Узнав, что сын принимает деньги от постороннего мужчины, госпожа Ци поначалу вспыхнула гневом, коря себя за плохое воспитание. Но, вспомнив об их нищете, тут же остудила пыл. Какая разница, соблюдены ли приличия, когда стоял вопрос выживания? Человек должен сначала выжить, а уж потом думать о стыде.
В кошельке оказались пятьдесят таэлей серебра и два золотых листка. Каждая золотая пластинка тянула на таэль золота, что в сумме давало ещё два таэля. Итого — семьдесят таэлей. В глухой провинции этого хватило бы на годы безбедной жизни, но в столице подобная сумма таяла на глазах.
* * *
Покинув дом Лю, Цинь Жэнь всё никак не мог успокоиться. Сперва он планировал выждать три дня и лишь потом заслать сваху, но, покружив по улицам возле их подворья, решил: идти нужно завтра же. Чтобы избежать лишних осложнений, следовало связать себя узами как можно скорее.
Цинь Жэнь привык действовать по-простому, однако ради Цинюэ отыскал в столице весьма почтенную сваху и приготовил свадебные дары по всем правилам. В Империи Юн на сватанье полагалось приносить дикого гуся или барана, а также отрезные шелка в знак искренности намерений.
Желая оказать невесте наибольший почёт, Цинь Жэнь вечером совершил переход в свой мир. Он забрал оттуда оставленные ранее двести таэлей серебра, а также прихватил кое-какие вещи.
Плата свахе, покупка живого гуся и шести рулонов драгоценной облачной парчи обошлись почти в пятьдесят таэлей. И это были лишь первичные расходы! Если посчитать все последующие обряды и покупку дома в столице, вряд ли удалось бы уложиться меньше чем в тысячу таэлей. Но, помня, что Цинюэ — сын бывшего министра и его единственная любовь, Цинь Жэнь считал каждую потраченную медяшку полностью оправданной.
На следующее утро Цинь Жэнь вместе со свахой прибыл к дому Лю. В это время Лю Юйцзэ находился дома.
Лишь накануне вечером Юйцзэ узнал от матери о прежнем визите Цинь Жэня, однако понятия не имел, зачем тот приходил. Посему, когда перед ним предстал сват с предложением руки и сердца, всегда сдержанный и благородный Лю Юйцзэ едва не потерял лицо.
Он долго молча смотрел на Цинь Жэня, с трудом подавляя желание дать решительный отказ. Но, взглянув на сияющую от радости матушку, понял: решать судьбу брата не ему. Лю Юйцзэ мог открыто перечить отцу-министру, поскольку не питал к нему уважения и затаил обиду, но против воли матери пойти не смел.
К тому же в глубине души он признавал собственную беспомощность: ему не под силу уберечь Цинюэ. Лишь выйдя замуж, его младший брат сможет жить в безопасности. И пусть Цинь Жэня трудно назвать знатной партией, тот искренне заботился о Цинюэ — и с этим Юйцзэ спорить не мог.
Цинюэ, наблюдая за происходящим из щели в дверях своей комнаты, сгорал от смущения. С одной стороны, он дивился такой поспешности Цинь Жэня, с другой — всем сердцем желал скорее стать его мужем. И не столько из-за страхов матери, сколько ради собственного покоя: подле Цинь Жэня он чувствовал себя в полной безопасности.
Пока сваха вела чинный разговор с госпожой Ци, Цинюэ разглядывал принесённые дары — дикого гуся и шесть отрубов первоклассной облачной парчи — и тихонько шептал про себя:
— Зачем всё это?.. Наша семья в таком упадке, к чему эти условности? Зачем покупать столько облачной парчи, разве он не знает, как она дорога?..
Он предпочёл бы, чтобы Цинь Жэнь сберёг эти деньги на покупку их будущего дома. Но вчера, когда тот спрашивал о его предпочтениях, Цинюэ покорно ответил, что сгодится любое жилище. Теперь ему было неловко признаться, что в тайне он мечтал о красивом и уютном гнездышке.
Впрочем, каков бы ни был их будущий дом — куда иголка, туда и нитка. Пусть даже им придётся жить в скромности, главное — они будут вместе. И к тому же… дом у них будет далеко не один.