Стоило обоим сытно поужинать, как Лю Цинюэ напрочь забыл о намерении высказать Цинь Жэню всё, что думает. Пока они ели, супруг крепко прижимал его к себе, а от тела Цинь Жэня пылало таким жаром, точно от раскалённой печи, так что у Цинюэ вся спина взмокла.
Стояла летняя знойная пора, и перед сном Цинюэ всегда принимал ванну. Не в силах дольше терпеть удушливый жар, он тут же оставил Цинь Жэня и отправился мыться. Длинные волосы промывать самостоятельно было тяжело и хлопотно, поэтому в такие минуты ему неизменно помогала Сянсуэ.
Волосы Цинь Жэня тоже заметно отросли, хоть и не сравнялись по длине с волосами юного супруга. Из-за нелюбви к чужакам у него до сих пор не водилось личного слуги. Намыливая пряди, Цинюэ заговорил об этом с Сянсуэ:
— Не приставить ли мне к господину слугу для личных нужд?
Сянсуэ нахмурилась:
— К чему это, господин? Маркиз сам говорил, что обходится без посторонних. Зачем вам лишние люди под боком? Ещё окажется нерадивым — только хлопот не оберётесь.
Будучи доверенной служанкой, Сянсуэ отлично знала, что молодые супруги всё ещё не разделили ложе. Цинюэ с глазу на глаз открыл ей причину, поэтому девушка не строила дурных догадок, лишь искренне считая маркиза заботливым и чутким мужем. Естественно, мысль о том, чтобы подпустить к Цинь Жэню кого-то со стороны, вызвала у неё внутреннее отторжение.
— Девушек и гэеров мы, конечно, брать не станем, — возразил Цинюэ. — Но простой слуга-мужчина необходим. Смыть мыло, вымыть волосы, подготовить купальню — не гоже маркизу всё делать самому.
Будь Цинюэ менее ленив, он бы и сам взялся за это. Но с малых лет вокруг него суетилась челядь, и выхаживать кого-то другого юноша попросту не умел.
— Всё равно не стоит, — покачала головой Сянсуэ. — В крайнем случае, господин, вы могли бы позаботиться о маркизе сами. Пусть с непривычки будет нелегко, зато на душе останется спокойно.
В этом их мысли совпали.
— И то верно, — кивнул Цинюэ. — Особыми делами я днём не занят, так что могу подать воду и сам.
По правде говоря, доверять мужа чужим рукам ему и впрямь не хотелось. Не потому, что он сомневался в благородстве Цинь Жэня, а скорее из опасения, как бы кто другой не зарился на его супруга.
Среди всех мужчин, которых Цинюэ доводилось встречать, Цинь Жэнь был безоговорочно самым статным и привлекательным. Даже родной брат Цинюэ, Лю Юйцзэ, уступал ему. Старший брат обладал тонкой, изысканной красотой, присущей утончённым чиновникам-учёным, тогда как в чертах Цинь Жэня читалась мужественная, высеченная из камня стать доблестного полководца.
Ополоснувшись и тщательно осушив длинные пряди, Цинюэ вернулся в спальню. Цинь Жэнь уже почивал: мужу не требовалось столько процедур, и оттого мылся он куда быстрее.
Расчесав волосы, Цинюэ облачился в лёгкую короткую пижаму и забрался на ложе.
Цинь Жэнь приоткрыл глаза на шуршание. Цинюэ с мягкой улыбкой прилёг рядом:
— Когда я возвращался, то прикупил немало косметических средств.
— Вот как? Надобно ли мне сходить с тобой, чтобы выбрать подходящую лавку?
— Обойдусь своими силами. Здешние лавки недороги, а серебра у меня в избытке.
— Ну и отлично.
— Вот только в день открытия тебе придётся прийти и поддержать меня своим присутствием.
Цинь Жэнь носил титул маркиза Юйлин и являлся полновластным хозяином этой земли. Цинюэ рассчитывал на его авторитет: приезд высокопоставленного покровителя остудит пыл возможных завистников и избавит от незваных неприятностей.
— Договорились. Сообщишь, когда настанет срок.
— Угу.
Пошептавшись ещё немного, Цинюэ отвернулся к стене и смежил веки. В летнюю сушь от тела Цинь Жэня пылало жаром, и Цинюэ сознательно держался на расстоянии. Цинь Жэнь ничуть не обиделся; он заботливо поправил полог, защищая ложе от мошкары, и вскоре тоже погрузился в сон.
На следующее утро Цинюэ в сопровождении госпожи Ци, служанки Сянсуэ и стражника Вэй И отправился в город.
По натуре он был человеком ленивым и на пути в удел откровенно признавался Цинь Жэню, что не горит желанием вести торговлю. Однако воспоминания о яствах, напитках и диковинах иномирья заставили его передумать. Чем больше серебра он скопит, тем больше чудесных вещей сможет привезти из иного мира: изысканные наряды, косметику, деликатесы...
А главное — вакцины. Цинюэ страстно желал заработать достаточно средств, чтобы привить госпожу Ци и старшего брата. И пусть они не могли шагнуть через грань миров вместе с ним, ничто не мешало привезти снадобья сюда.
Ему довелось слышать, будто Цинь Жэнь способствовал доставанию прививок от натуральной оспы. В этих краях чёрное осповое поветрие внушало истинный ужас: стоит мора завестись в деревне или городке, как власти, желая перекрыть путь заразе, наглухо опечатывали поселение, обрекая всех жителей на медленную смерть.
Даже от одних лишь рассказов о подобной жестокости у Цинюэ стыла кровь. Если получится накопить достаточно богатств и раздобыть снадобья, удастся уберечь не одну сотню невинных душ.
Лавку Цинюэ подбирал поближе к новому поместью, которое возводил Цинь Жэнь, чтобы не тратить силы на долгую дорогу. Стройка кипела в южной части города — районе тихом и отдалённом, где ценники на землю и постройки отличались скромностью. Если в Королевской столице за неприглядный торговый дом просили четыре сотни лянов, а за выгодное место — всю тысячу, то в этом провинциальном уезде лавка обходилась в считанные десятки лянов серебра.
Пока Цинюэ присматривал недвижимость, Цинь Жэнь на другом конце города неустанно трудился плечом к плечу с мастерами.
Идею цемента Цинь Жэнь не намеревался приписывать исключительно себе. Куда разумнее было заявить, будто секрет состава открылся случайно в процессе строительства. При таком раскладе у венценосца не возникнет подозрений, будто маркиз утаивал ценные знания. Почести и награды всё равно достанутся правителю удела — в иерархии империи Великая Юн плоды трудов простолюдинов неизменно принадлежат их господину.
Зазрения совести Цинь Жэня не мучили: в конце концов, рецепт и технологический замысел принадлежали именно ему. Тем не менее, желая расположить к себе ремесленников, он твёрдо решил щедро поделиться монаршей милостью с мастерами, когда придёт срок.
Ныне Цинь Жэнь уже не испытывал прежней скудости в средствах и мог смотреть на серебро проще. К тому же доход ему приносил доверенный человек — Шэнь Ваньин, неотступно следовавший за ним. Едва прибыв в удел, маркиз приобрёл для Ваньина две торговые лавки: в одной тот планировал наладить сбыт мыла, в другой — торговлю зерном, мукой и маслом. Пока Шэнь Ваньин действовал в одиночку, больше двух заведений ему было не поднять, однако со временем, обзаведясь связями и верными людьми, он рассчитывал расширить дело.
Мыло изготовляли собственными силами, как и в Королевской столице. Шэнь Ваньин купил нескольких невольников с пожизненной кабальной купчей и организовал небольшое производство; за сохранность рецепта можно было не опасаться. Будучи потомственным купцом, Ваньин до тонкостей знал устройство мастерских, так что Цинь Жэнь со спокойной душой доверил ему дело.
Половинный доход от продажи мыла предназначался маркизу. Что же касалось лавки провизии, то от доли в её прибыли Цинь Жэнь отказался — не из лишнего великодушия, а потому что Шэнь Ваньин и без того подлежал обложению торговой податью на землях удела.
В империи Юн купеческая подать отличалась суровостью: казна забирала полные четыре доли из десяти. Заработав сотню лянов, торговец отдавал сорок лянов государству.
Едва вступив во владение уделом, Цинь Жэнь переписал налоговый устав. Торговую подать он снизил с четырёх десятин до двух, а поземельный налог для земледельцев сократил с трёх десятин до одной. Доходы самого маркиза уменьшились, однако отчисления в монаршую казну остались неизменными: ежегодный взнос двору был строго фиксирован и составлял одну десятую часть со всех сборов.
К примеру, со ста лянов прибыли Шэнь Ваньина при прежних порядках причиталось сорок лянов налога, из которых десять уходили государю, а тридцать поступали правителю земель. Теперь же, при сниженной двудольной ставке, со ста лянов взималось лишь двадцать: десять лянов по-прежнему отправлялись в имперскую казну, а маркизу доставались скромные оставшиеся десять.
Такое урезание податей нисколько не ущемляло государеву казну — убытки нёс лишь собственный кошелёк Цинь Жэня. Установление фиксированной доли защищало имперские доходы от любых самоуправств удельных князей и одновременно мешало им переманивать подданных из соседних земель безграничным снижением налогов.
Но Цинь Жэня это не смущало. Пусть его личная прибыль сократилась, зато молва о низких податях привлекала люд. Ослабление торговой подати сулило приток купцов, а облегчение земледельческой повинности заставляло крестьян заглядываться на его земли. Впрочем, приток землепашцев сдерживал дефицит свободных наделов: сорваться с места готовы были лишь малоземельные и батраки, которым терять было нечего.
Кроме того, в империи Юн царил уклад, возвышавший пахаря и принижавший торговца. Купеческое сословие считалось презренным, а детям и внукам купцов до третьего колена закрывался путь к государственным испытаниям кэцзюй. Поэтому даже льготные подати не могли вызвать мгновенного купеческого бума: купцов в империи водилось немного, а простолюдины не спешили переступать сословную грань. Да и редкий владетельный князь согласился бы резать собственные доходы ради сомнительной выгоды. Посему Цинь Жэнь оказался единственным, кто пошёл на подобный шаг.
Как же отнёсся к этому новый император?
Сведения о налоговых нововведениях дошли до престола незамедлительно. Правитель не выразил ни гнева, ни одобрения, предпочтя наблюдать за тем, как новшества скажутся на уделе и соседних провинциях. Земли Цинь Жэня превратились в своего рода испытательное поле, на котором юный владыка проверял государственные задумки.
Венценосец взирал на поднебесную с высоты престола, словно игрок, разворачивающий затейливую партию. Мудрый правитель при первых же признаках беды ищет способы исправить положение, беспечный же — безучастно взирает на страдания народа. Пока Цинь Жэнь мог сказать лишь одно: воцарившийся монарх не был ни тираном, ни заурядным самодержцем. А вот станет ли он истинно великим государем — покажет лишь время.