Когда Чжуан Чао привели обратно, он без утайки выложил всё, что задумывалось с самого начала.
Рассказал, как накануне ночью уловил следы Лу Хуаньи и Инь Чжу, но так и не сумел выследить их в чаще. Пришлось разыграть пленение в здешних горах и терпеливо ждать, пока те придут на выручку. А верным доказательством его слов стало то, что Хуаньи утащили в ту же самую ночь, когда Чжуан Чао «вызволили».
Или о том, как Чжуан Чао, продав душу и узнав в Инь Чжу демонического змея Миншэ, и не думал уходить. Он остался, поднялся вместе с ними на гору и аккурат перед новогодним пиром подал знак Цзюшао. Вся эта затея с уводом Инь Чжу в сторону требовалась лишь ради одного — сорвать его чешую. Что до Цзюшао, та залечила раны запретным заклятием, вихрем ворвалась на гору и всё-таки вырвала чешую у Инь Чжу, хоть её тут же и скрутили... Впрочем, к тому моменту Чжуан Чао уже разорвал с ней всякую связь.
Короче говоря, вся их встреча с самого начала была лишь тщательно продуманной ложью.
Всё остальное Лу Хуаньи слушал уже вполнуха. Мысли унеслись куда-то далеко-далеко, и очнулся он лишь тогда, когда Главный зал опустел, а в тишине прогремел суровый приказ Главного наставника:
— Отправить в тюрьму клана! Пусть отбывает наказание пятьдесят лет!
Пятьдесят лет.
Для демона — лишь мгновение ока. Но если каждую секунду этого срока тебя истязают... Неизвестно, сколь бескрайними покажутся эти годы.
Лицо Лу Чжэньшу застыло каменной маской — казалось, горный ледяной ветер навсегда выморозил из него все эмоции. Он даже бровью не повёл. Поднялся, подошёл к наставнику и что-то тихо сказал. Хуаньи не расслышал.
Инь Чжу, сидевший подле него, до сих пор пребывал в прострации.
Вернувшись с той горы, он словно лишился чувств: замирал, глядя в одну точку, и если к нему обращались, отзывался лишь спустя пару секунд — заторможенно и невпопад.
Лу Хуаньи, подперев щеку рукой, угрюмо наблюдал, как старшие братья уводят Чжуан Чао в сторону тюрьмы клана. На душе скребли кошки — муторно, скверно, неуютно.
— Пойдём, — Хуаньи поднялся и хлопнул Инь Чжу по плечу. — Через какое-то время... не хочешь прогуляться, развеяться?
Инь Чжу лишь мгновение спустя выдавил заторможенное «а?», встал, сделал несколько шагов следом и пробормотал:
— Куда?
— Есть какое-то место, куда тебе очень хотелось бы попасть? — Хуаньи замедлил шаг, дожидаясь, пока тот сравняется с ним. — Всё равно ты летать умеешь быстро, нам везде путь открыт.
Инь Чжу, уткнувшись взглядом в землю, сделал пару шагов и тяжко вздохнул:
— Можно мне... никуда не ходить?
Хуаньи замер на мгновение, а затем тоскливо вздохнул в ответ. Он залез рукой в глубокий карман Инь Чжу, нащупал его пальцы и мягко сжал:
— Конечно можно.
Инь Чжу молчал.
В этой тяжёлой, почти осязаемой тишине они отправились в небольшой флигель, наскоро поели, после чего вернулись в свои комнаты в дальнем дворе. Зажгли свет, сбросили верхнюю одежду на стул. Хуаньи оглянулся на Инь Чжу — тот всё так же истуканом стоял у порога. Хуаньи потёр зябнущие ладони, пытаясь подобрать слова, но понял, что никакой банальной фразой эту тишину не разрушить.
Инь Чжу было неимоверно тяжело.
Одно дело — слышать сухие слова о чьей-то гибели, и совсем другое — наткнуться на хладный труп. Труп того, чья душа давно развеялась по ветру и метелям, пока само тело покоилось под толщей горной породы... И всё ради того, чтобы спасти его.
Хуаньи подошёл, взял его за руку, подвёл к кровати и усадил. Сам притянул небольшой табурет, сел напротив и слегка потрепал его по щеке:
— О чём думаешь?
— А? — Инь Чжу встряхнул головой и поднял глаза. — Да так... Ни о чём.
— Ты сам не свой, — тихо сказал Хуаньи. — Может, тебе лучше поспать?
— А ты? — спросил Инь Чжу.
— И я лягу, — улыбнулся Хуаньи. — Что-то и меня сморило.
Инь Чжу послушно кивнул. Когда оба оказались под одеялом, он вдруг сгрёб Хуаньи в охапку, крепко прижав к себе, переплетя руки и ноги так, что у того не осталось ни единого шанса выпутаться.
Хуаньи, впрочем, и не пытался.
Но объятия были настолько отчаянными, что дыхание прерывалось.
Сон Инь Чжу был тревожным. Он лежал с закрытыми глазами, нахмурившись, ресницы чуть дрожали. Стоило Хуаньи едва заметно шевельнуться, желая перевернуться, как хватка на его талии мгновенно сжималась, не позволяя сделать и шага. Пришлось смириться и лечь прямо, превратившись в мягкую живую подушку.
— Мне плоховато... — раздался хриплый шёпот у самого уха.
Хуаньи от неожиданности вздрогнул и повернул голову:
— Ты что, не спишь? Чёрт, напугал!
— Не могу заснуть, — Инь Чжу всё так же хмурился, не разжимая рук. — На душе паршиво.
— Где именно болит? — Хуаньи попытался приподняться, чтобы разглядеть его лицо, но Инь Чжу крепко удерживал его.
— Вспоминаю Е Цзяня... и скребёт всё внутри, — Инь Чжу лежал на боку, поэтому сейчас мог во всех деталях видеть Хуаньи: изгиб бровей, пушистые ресницы, прямую переносицу, родные губы, которые он целовал без счёта. В мягком свете лампы черты лица Хуаньи казались удивительно нежными. Замявшись на мгновение, Инь Чжу тихо добавил: — Не ринься он мне на выручку, сейчас жил бы себе спокойно — свободный и величавый бессмертный владыка.
— Но он ринулся, — Хуаньи посмотрел ему прямо в глаза. — И ни секунды не жалел об этом.
Хуаньи и сам не знал, откуда в нём взялась эта уверенность. Он не был Е Цзянем, не мог знать его тайных мыслей. Но он слишком чётко помнил тот взгляд, которым угасающий дух бессмертного смотрел на Инь Чжу в ледяной пещере — столько в нём было теплоты, умиротворения и отцовской нежности.
— Да, — прошептал Инь Чжу. — Я знаю.
После этих слов комната вновь погрузилась в звенящий покой.
Праздники миновали, и за окном утихла свирепая метель. Больше не было слышно завывания дикого ветра, бившегося в стены, словно раненый демон.
День клонился к вечеру, во дворе раздавались редкие шаги — кто-то из братьев торопливо пробегал мимо или со смехом хрустел свежим снегом под ногами.
В этой звенящей тишине каждый звук казался отчётливым и громким.
Хуаньи даже слышал, как частыми, неровными ударами стучит сердце Инь Чжу.
Разве оно раньше билось в таком бешеном ритме?
Хуаньи недоуменно хлопнул ресницами и повернулся. Инь Чжу, оказывается, не сводил с него тёмного, горячего взгляда.
— Хочу тебя, — выдохнул Инь Чжу. — Дай мне войти.
Хуаньи не успел толком осмыслить эти слова, как Инь Чжу уже сдёрнул с него одежду. Поцелуи, жадные и сокрушительные, мгновенно выбили весь воздух из лёгких. Он брал его снова и снова, попадая точно в самые чувствительные, разрывающие сознание точки. И всё это — средь бела дня, когда за тонкой дверью ходили люди! Хуаньи приходилось до боли кусать край одеяла, чтобы ни один стон не вырвался наружу. Инь Чжу вонзил зубы ему в плечо, слегка прокусив кожу до капли крови, а в следующее мгновение приник к ранке горячим, искупающим вину поцелуем.
Его ладони обжигали. Место их соприкосновения плавилось, дыхание становилось рваным и палящим.
Хуаньи понимал: теперь нужно время, чтобы душевная рана Инь Чжу хоть немного затянулась.
Когда Инь Чжу наконец забылся глубоким сном, Хуаньи так и не смог сомкнуть глаз. Он долго смотрел в потолок, слушая ровное дыхание рядом.
В кровати они провели остаток дня и всю ночь. И последующие несколько дней тянулись точно так же: стоит наступить полудню, как Инь Чжу снова утягивал его в омут страсти, а заснув, не вынимал из него плоть до самого утра, доводя Хуаньи до безумия — так, что тому безумно хотелось хорошенько врезать этому змею.
Спустя неделю, ранним утром, Хуаньи проснулся от дикого голода. Пошарив рукой по кровати, он с ужасом обнаружил, что Инь Чжу рядом нет.
Пустая комната отозвалась гулкой, пугающей тишиной. Сердце заколотилось, дыхание перехватило. Хуаньи торопливо вскочил, накинул одежду и выскочил во двор.
Сегодня выдался ясный день. Яркое солнце щедро дарило тепло, и слепящий снег на крышах начал понемногу подтаивать.
Не увидав Инь Чжу во дворе, Хуаньи окликнул проходящего мимо брата-наставника:
— Брат! Не видел, куда делся Инь Чжу?
— Да он в Главном зале с Наставником беседует, — пожал плечами тот. — С самого ранья ушёл, уж не знаю, о чём толкуют.
— Понял, спасибо!
Хуаньи развернулся и устремился к Главному залу.
Старики не врут: когда снег тает — холод стоит самый лютый. Не успел Хуаньи пробежать и сотни шагов, как пальцы зашлись от мороза. Он торопливо сунул руки в карманы и вдруг нащупал там плотный клочок бумаги. Вытащил — на нём ровными, незнакомыми строчками выведен текст. Начертание точь-в-точь совпадало с иероглифами со стен пещеры, где лежал рецепт древнего хмеля.
Внизу стояла короткая подпись из двух иероглифов. Хуаньи всмотрелся и узнал:
Е Цзянь.
В Главном зале Инь Чжу о чём-то тихо разговаривал с Наставником. Едва Хуаньи вбежал внутрь, оба мгновенно умолкли.
— Ты чего прискакал? — Хуаньи вихрем подлетел к столу, отвесил Наставнику короткий поклон, стянул со стола пару пышущих паром парных булочек-маньтоу и один засунул в руку Инь Чжу. — Быстро, идём! У меня кое-что есть.
— Что там? — Инь Чжу сжал горячую булочку, так и не донеся её до рта. Из-за его спины донёсся тяжёлый вздох Наставника.
— На улице объясню, — Хуаньи задорно улыбнулся Наставнику, за локоть вытащил Инь Чжу на крыльцо и выудил из кармана записку: — Глянь-ка. Узнаёшь почерк?
Инь Чжу отправил кусочек маньтоу в рот, развернул бумажку и всматривался пару мгновений:
— Узнаю. Это почерк Е Цзяня.
— Ну и размашистая у него клинопись, — фыркнул Хуаньи. — Словно на потолке висел, когда писал. Что тут сказано?
— Рецепт вина, — в голосе Инь Чжу вдруг прорезались тёплые, живые нотки. — Откуда у тебя эта записка?
— Из кармана куртки. Я торопился, схватил ту самую, в которой мы были в пещере... Похоже, он подбросил её перед тем, как развеяться, — видя, как веселеет Инь Чжу, Хуаньи и сам невольно расплылся в улыбке. — Что за вино-то?
— «Ночная сакура». Он готовил его из лепестков сакуры. Я пробовал нечто подобное у вас в клане, но вкус совсем иной, — Инь Чжу осторожно сжимал листок, и в его глазах впервые за долгое время блеснула искренняя радость. — Он помнил... Он помнил, что я люблю это вино!
— Ещё бы ему не помнить, — тепло усмехнулся Хуаньи, забрал бумажку из его пальцев. — Слушай... А давай как-нибудь сами его сварим?
Инь Чжу с изумлением уставился на него:
— Сварим? А у нас получится?
— Если есть рецепт — почему нет? — Хуаньи пробежал глазами по строчкам. — Вкус, может, выйдет не столь изысканным, как у Е Цзяня, но попробовать стоит.
— Зато это будет наше вино, — серьёзно чеканя каждое слово, возразил Инь Чжу. — Оно просто не может быть плохим.
— Ну да, — Хуаньи взглянул на него и снова чуть не рассмеялся. А потом тихо, сокровенно выдохнул: — Ты прав.
— И когда начнём? — загорелся Инь Чжу.
— Когда сакура зацветёт.
— А когда она зацветёт? — не отступал тот. — Обязательно сакура? На заднем дворе вон медовая слива распустилась, пышная какая!
Хуаньи остановился, заботливо сложил записку вчетверо, упрятал в самый надежный карман и, ткнув пальцем в грудь Инь Чжу, шутливо пригрозил:
— Я тебя, гада, полмесяца терпел, понятное дело? Ещё хоть слово пропустишь — я тебя прямо отсюда запеленгую на тот край горы, грибы собирать!
Инь Чжу умолк. Он только чуть сжал губы и посмотрел на Хуаньи с такой чарующей, светлой улыбкой, от которой в уголках его глаз залегли ласковые лучики.
Хуаньи снова тяжело вздохнул, подался вперёд и чмокнул его в горячую щёку, тихо прошептав:
— Сакура вот-вот зацветёт. Не переживай.