Перелёт из тёплой, ласковой весны прямо в царство вечного снега дался обоим нелегко. Слишком долго они ждали этого тепла, чтобы теперь вот так, без боя, сдать позиции и снова подставить лица ледяному ветру. К подобному привыкнуть с ходу не смог бы никто.
Скрывшись в пещере, Лу Хуаньи и Инь Чжу разложили припасённую еду и опустились на ложе. Некоторое время в укрытии царила молчаливая тишина.
Перед самым отбытием Главный наставник осмотрел печать в теле Инь Чжу: до полного возвращения к истинному облику оставалось от силы дней семь, но печать могла спасть и раньше — в любой миг. По этой причине уходить пришлось в спешке, прихватив лишь сменную одежду да стопку сухих пайков с авторазогревом.
Даже воду для пайков Инь Чжу добывал на улице: набирал в пиалу чистейшего снега, растапливал и кипятил его.
Лу Хуаньи не покидало ощущение, что они стремительно дичают и скатываются к первобытному укладу. И хотя Третья тётя-наставница снабдила их волшебными пилюлями, способными полностью утолить голод на долгое время, Лу Хуаньи всё равно настоял на нормальной еде. Как ни крути, а человеку, чтобы почувствовать себя сытым, нужно что-нибудь пожевать.
— Слушай, а помыться тут вообще реально? — внезапно озадачился Лу Хуаньи.
— Можно, — отозвался Инь Чжу. — Там внутри есть котёл. Е Цзянь в нём и мылся.
— В чём, простите? — обомлел Лу Хуаньи.
— В котле.
С этими словами Инь Чжу поднялся, подошёл к прикровельной тумбе и извлёк оттуда котелок размером с ладонь. Не успел Лу Хуаньи и рта открыть для едкого замечания, как тот отковырнул что-то со дна посудины. Металл тут же раздался вширь и вытянулся, мгновенно раздувшись до таких размеров, что Лу Хуаньи спокойно поместился бы внутри целиком.
— Будешь мыться? — невозмутимо спросил змей.
— Это у тебя банные процедуры такие? — поперхнулся Лу Хуаньи. — Я-то грешным делом подумал, ты решил устроить перформанс «свари себя сам».
Инь Чжу ничего не ответил. Он лишь молча стоял посреди пещеры, вытянувшись в струнку и удерживая одной рукой гигантскую посудину.
— Ладно, забудь, — вздохнул Лу Хуаньи. — Нагреем воды, просто протрусь.
— Хорошо, — Инь Чжу налепил бумажный талисман обратно на стенку котла, ужал его и убрал в тумбу. — Воду я согрею.
Лу Хуаньи лишь оскалился в беззвучной ухмылке, но развивать тему не стал.
Жизнь здесь оказалась стократ скучнее, чем в арендованной квартире. Там хотя бы можно было пройтись по улицам или, на худой конец, выйти во двор и попинать от нечего делать деревья вместе с местными стариками. А здесь...
Стоило взглянуть наружу — и в глаза ударяла слепящая белизна. Лишь изредка налетал порыв ледяного ветра, а в пределах видимости не оставалось ничего, кроме бескрайних снегов да одинокого голого ствола.
В такую погоду хозяин собаку на улицу не выгонит, что уж говорить об Инь Чжу, который до судорог ненавидел холод.
— И как Е Цзянь за тобой ухаживал? — Лу Хуаньи провёл пальцами по резным рисункам и иероглифам на каменной стене. — Писать тебя учил?
— Учил. И грамоте, и игре на цитре, и каллиграфии, и живописи, — Инь Чжу закинул руки за голову и откинулся на ложе. — Из всего пытался сделать человека. Только я ничего так и не освоил.
— Надо же, какой способный ученик! — фыркнул Лу Хуаньи.
— Да он объяснял мудрёно, — возразил Инь Чжу. — И болтал без остановки. Начнёт показывать, как перебирать струны, а сам уже через минуту рассуждает о стратегии в го. В итоге цитру бросит, возьмёт кисть и давай картины малевать.
— М-да, уносило его знатно, — с улыбкой качнул головой Лу Хуаньи.
— Вот-вот, — Инь Чжу вспомнил те дни и сам невольно усмехнулся. — Посему я ничего и не запомнил.
Лу Хуаньи лишь тепло улыбнулся в ответ.
— А потом... когда он ушёл, — Инь Чжу запнулся, так и не решившись произнести слово «умер», — я впервые спустился в мир смертных. И только тогда понял, что совершенно ничего не умею. Денег ваших у меня не было. Захотел есть, сдуру цапнул чужое — меня тут же больно отколотили. Я решил, что среди людей слишком страшно, и вернулся обратно.
Лу Хуаньи сначала тихонько хмыкнул, но улыбка быстро угасла.
Инь Чжу рассказывал об этом размыто, сбивчиво — видимо, и сам уже плохо помнил те далёкие времена, — но за этими скупыми словами Лу Хуаньи без труда разглядел беспросветное одиночество, растерянность и беспомощность юного змея, впервые покинувшего родную гору.
Когда тот вылупился из яйца, рядом был только Е Цзянь. А когда Е Цзянь исчез, Инь Чжу остался совсем один. Спустившись к людям, он так и не смог примкнуть к ним. Да и с прочими демонами, пожалуй, сойтись не сумел бы — ведь до этого он общался только с одним-единственным человеком.
Сколько же времени ему потребовалось после смерти Е Цзяня, чтобы шаг за шагом научиться жить в одиночестве?
Сердце Лу Хуаньи сочувственно сжалось, а в душе поселился липкий, необъяснимый страх.
Захотелось забиться под одеяло, накрыться с головой и давиться слезами.
Хотя сам Инь Чжу говорил без тени драмы на лице — лишь изредка замирал с открытыми глазами, пытаясь выудить из памяти давно позабытые мелочи, отчего выглядел немного глуповато и наивно, — у Лу Хуаньи всё равно перехватило дыхание от внезапного укола тоски.
— Я тогда... летал ещё плохо, — Инь Чжу прищурился, не сводя глаз с Лу Хуаньи. — Помню, летел очень долго, пока добрался до городов смертных. Ещё в небе замешкался — что-то ужасно резало глаза, а когда спустился на землю, увидел вокруг множество золотых зайчиков.
Они пробивались сквозь листву и рассыпались по земле мелкими солнечными брызгами.
Он протягивал ладонь, и свет ложился на кожу, но сжать его в кулаке никак не удавалось. Лишь после множества тщетных попыток Инь Чжу понял: этот свет не ухватить. Его изливало то самое слепящее светило в небесах.
— Это солнце, — тихо проговорил Лу Хуаньи. — Ты, должно быть, попал туда летом?
— Не помню. Помню только, что солнце было огромным, ярким, — Инь Чжу ненадолго умолк, а затем добавил: — И очень тёплым.
Такого тепла он прежде никогда не ощущал.
... Именно такое тепло дарил ему Лу Хуаньи.
Со временем освоившись в людском мире, Инь Чжу повидал немало людей и духов. Чтобы не пугать окружающих тем, что его внешность совершенно не меняется с годами, ему приходилось постоянно менять места и скитаться из города в город. Но... никто и никогда не был похож на Лу Хуаньи.
Настоящего, живого человека со своими страхами, сомнениями и стремлением защитить тех, кто ему дорог.
Человека, который из-за собственной чрезмерной заботливости озарял душевным теплом слишком многих.
Но для него, для Инь Чжу, Лу Хуаньи точно выделял особое место.
По крайней мере за все эти месяцы Лу Хуаньи никого не порывался поцеловать по собственной воле. И уж тем более не позволял уложить себя на ложе без одежды.
Он просто обязан был быть особенным.
— Ты тоже как солнце, — произнёс Инь Чжу.
— А ты тогда луна, — невпопад отозвался Лу Хуаньи, витая где-то в своих мыслях.
—... А ты звезда? — Инь Чжу подпёр голову рукой, наблюдая за ним.
— Сам ты, блин, обезьяна... — Лу Хуаньи осёкся и моргнул. — Погоди, что ты сказал?
— Ты тоже солнце, — Инь Чжу мягко улыбнулся. — Только моё собственное.
Лу Хуаньи онемел, не в силах вымолвить ни слова.
В пещере трепетал огонёк свечи, отбрасывая на стены пляшущие тени. Инь Чжу пристально всматривался в лицо Лу Хуаньи и вдруг заметил, что у того покраснели уголки глаз. Выглядел он так, словно вот-вот расплачется, хоть слёз в глазах и не было.
— Что с тобой? — Инь Чжу мгновенно поднялся и тревожно уставился на него.
— Я... — Лу Хуаньи шмыгнул носом. — Зачем ты мне всё это говоришь?
Инь Чжу ещё раз внимательно осмотрел его при свете свечи и, убедившись, что тот невредим, облегчённо перевёл дух:
— Ты как-то спрашивал, знаю ли я, что такое любовь... Я не знал.
Лу Хуаньи молча смотрел на него, боясь перебить.
— Но я каждый день безумно хочу тебя видеть. И даже когда ты рядом, стоит мне не иметь возможности обнять тебя, как я уже начинаю скучать, — Инь Чжу ненадолго задумался и с искренней простотой добавил: — Если это и есть любовь... то я люблю тебя.
— А... — глупо выдавил из себя Лу Хуаньи.
— Что «а»? — Инь Чжу тихо усмехнулся.
Старый демон даже не осознавал, насколько ошеломительное признание только что сорвалось с его губ.
Лу Хуаньи мысленно прокрутил услышанное раз десять, пока до него наконец не дошёл главный смысл.
Инь Чжу признался ему в любви.
Пусть сам он этого и не понимал, но это признание!
«Если это и есть любовь... то я люблю тебя».
— Я... — Лу Хуаньи тяжело выдохнул, осел на корточки и обхватил голову руками. — Мать твою, я два месяца ломал голову, как тебе признаться, а ты взял и опередил меня?! До чего же паршиво-то, а...
Инь Чжу едва удерживался от смеха, глядя на его мучения. Лу Хуаньи вдруг рывком поднялся, в два шага приблизился к ложу, опустился рядом и сгрёб Инь Чжу за воротник:
— Несчиталка! Забери свои слова обратно, я должен сказать первым!
— Как это «забери»? — Инь Чжу мягко перехватил его за запястья, и улыбка на его лице расцвела ещё ярче.
Сколько Лу Хуаньи его знал, тот никогда не улыбался так открыто и светло. В душе даже мелькнуло сомнение: а действительно ли этот древний змей не осознаёт всей важности своих слов?
— Ты вообще соображаешь, что только что ляпнул? — Лу Хуаньи высвободил руки и с досадой взъерошил шевелюру.
— Соображаю, — Инь Чжу очень серьёзно и кротко кивнул. — Я люблю тебя. К другим я ничего подобного не чувствую. Нужен мне только ты.
— А-а-а-а! — Лу Хуаньи окончательно раздосадованно застонал, снова ероша волосы, а затем просто закрыл Инь Чжу рот ладонью: — Замолчи! Дай мне сказать!
Инь Чжу продолжал посмеиваться даже под его ладонью.
В это мгновение Лу Хуаньи напрочь забыл о давившем тяжестью грузе невзгод и проблем. Наверное, во всём была виновата эта проклятая тихая свеча, что разливала по пещере слишком мягкий, нежный свет.
— Я... — Лу Хуаньи глубоко вдохнул. — Я ведь тоже люблю тебя.
Инь Чжу притянул его к себе и крепко обнял. Рука, закрывавшая ему рот, мягко соскользнула, поднялась к виску и принялась нежно наматывать прядь волос на палец.
— Тогда я тоже тебя люблю, — с улыбкой прошептал Инь Чжу.