В последнее время Е Цзянь постоянно куда-то уходил. Цзюшао, приносившая Чжуан Чао снадобье для сохранения беременности, каждый раз приходила одна. Лицо её оставалось бесстрастным, движения — по-прежнему аккуратными и бережными, однако Чжуан Чао чувствовал: на душе у девушки кошки скребут.
— Позови её прогуляться, развейся, — Лоухай поднёс к его губам кусочек сладости. — Девичьи чувства — штука тонкая. К тому же она сама недавно говорила, что тебе хватит валяться в постели, полезно побольше двигаться.
Чжуан Чао повернул голову, откусил угощение, погладил себя по откусанной руке и призадумался:
— Можно, конечно... Да только куда тут ходить-то?
Пейзажи Небесных чертогов не менялись тысячелетиями: куда ни глянь — всё затянуто белесой дымкой, тоска смертная. Пройдёшь от дворца верст восемьсот — а кругом всё та же бесплодная пустошь.
— Твоя правда, — согласился Лоухай. — Я и сам здесь столько пробыл, что глаза бы мои не смотрели.
— И на меня тоже? — спросил Чжуан Чао.
— Что? — Лоухай смахнул с пальцев крошки и с невольным удовольствием щипнул Чжуан Чао за щёку, ставшую неимоверно нежной.
— На меня тебе тоже смотреть тошно? — повторил Чжуан Чао и, пока его щёку мяли, не удержался от смешка.
— Никогда, — отрезав, ответил Лоухай.
Чжуан Чао увернулся от его руки, помедлил, а потом приподнялся и поцеловал его.
Живот у него почти не выдавался. Шёл уже шестой месяц, но в одежде виден был лишь едва заметный бугорок. Зато без одежды округлившийся животик представал перед Лоухаем во всей своей красе.
— Как думаешь, мальчик или девочка? — спросил Чжуан Чао.
— Любому буду рад, — Лоухай запнулся. — С чего вдруг такие мысли? Цзюшао что-то сказала?
— Да нет. Каким бы искусным лекарем она ни была... — Чжуан Чао обвился руками вокруг его шеи, — пол-то ей оттуда не разглядеть.
Лоухай молчал, но ласкать его стал ещё нежнее.
Во время беременности Чжуан Чао проявлял небывалую пылкость. Лоухай, боясь навредить ему, сдерживал порывы, позволял супругу ластиться и сводничать, и лишь когда тот заходил совсем уж далеко, мягко останавливал его.
Когда пришло время родов, Чжуан Чао изнывал от жуткой боли. Он рыдал навзрыд и орал во всё горло: «Не буду я рожать! Лоухай, ублюдок ты эдакий!». Лоухай толкался снаружи — Цзюшао категорически запретила ему входить, поэтому он сидел на корточках у самой двери, готовый в любую секунду ворваться внутрь.
Е Цзянь рядом откровенно забавлялся:
— Ты что же, до сих пор сомневаешься в мастерстве нашей малышки Цзю?
— Верю, — мгновенно откликнулся Лоухай. — Но... всё равно душа не на месте.
— Да перестань ты у порога клубочком сворачиваться, — подал голос Сюаньу. — Выйдет Цзю... Цзюшао, споткнётся об тебя... да и полетит вместе с твоим... твоим дитём... вверх тормашками по лестнице.
— Заткнёшься ты в кои-то веки или нет?! Прикуси свой языкан! — заорал не менее дерганый Чжуцюэ. — И так заика, так ещё и рот не закрывается! Кабы ты не заикался, Цинлун бы от тебя вообще с ума сошёл!
— Ну и... и ладно. Сшейте мне рот... иголкой, — Сюаньу потрогал свои губы. — Я тут видал, она несколько дней назад... такую здоровенную иглу притащила. Я аж со страху в панцирь забился... и пару дней оттуда не вылезал.
— Это моя, я ей мешки зашиваю, — Цинлун вытер вспотевшие ладони о его одежду. — Твоя душонка трусливая под лавку закатилась, хрен найдёшь теперь.
— На-найдётся, — возразил Сюаньу. — Не надо... терять на-надежду.
Благодаря этой перепалке напряжение спало — самую малость, буквально на ноготок.
Но все всё равно нервничали.
Лоухай отчетливо слышал, как внутри Чжуан Чао самозабвенно материт его на чём свет стоит, и как Цзюшао в сердцах пинает кровать:
— Заткнись уже! Всю силу на брань растратишь, отключишься — я тебе ничем не помогу!
— Лоухай, я и призраком тебя из-под земли достану! — визжал Чжуан Чао.
— За кого ты меня держишь?! — Цзюшао снова грохнула по ножке кровати. — По-твоему, я тебя на тот свет отправлю?!
Чжуан Чао выкрикнул что-то ещё, сбивчивое и невнятное — судя по всему, опять про невыносимую боль и нежелание рожать.
Лоухай потёр ладони, встал, снова потёр — да так усердно, что едва кожу не содрал.
Сколько прошло времени, никто не знал, но наконец дверь с треском распахнулась от удара ноги Цзюшао. Лоухай, подскочив с корточек, выпрямился и уставился на неё:
— Ну как?!
— Мальчик. Ты его хорошо раскормил, так что мучился недолго, — с досадой и усталостью проворчала Цзюшао. — Просто горланить устал.
Лоухай застыл на мгновение, не зная, плакать или смеяться, и опрометью бросился во внутренний покой. Чжуан Чао обессиленно лежал на ложе. В воздухе стоял тяжёлый стойкий запах родов. Чутье Белого Тигра было настолько острым, что Лоухай едва не сплоховал у самого порога, но волевым усилием сдержал тошноту, чтоб не испортить момент.
— Спасибо тебе, — Лоухай припал губами к щеке Чжуан Чао. — Спасибо за всё.
— В следующий раз сам рожай! — Чжуан Чао с трудом открыл глаза и испепелил его взглядом.
— Я не умею, — с самым невинным видом признался Лоухай. — Детёнышей вынашивать не обучен.
— А я, по-твоему, умею?! — Чжуан Чао с досадой скривился. — Всё, больше никогда с тобой этим заниматься не буду!
— Э-э... — Лоухай смутился, а затем тихо спросил: — Всё ещё болит?
— Дико болит, — голос у Чжуан Чао был совсем охрипшим, и говорил он с трудом. — Больно — хоть умирай.
— Тог-тогда больше не будем, — покорно вздохнул Лоухай. — Лишь бы тебе не было больно.
Чжуан Чао посмотрел на него, прикрыл веки и через секунду, едва заметно изогнув губы в улыбке, прошептал:
— Можно ведь попросить у Цзюшао какое-нибудь снадобье от беременности...
Лоухай опешил.
— Да ну тебя, не хочешь — и не надо! — быстро выпалил Чжуан Чао. — Я спать... Что-то голова... кружится...
— Эй!
Теряя сознание, Чжуан Чао успел заметить лишь перепуганное лицо Лоухая.
И когда очнулся, первое, что он увидел, — то же самое перепуганное лицо. Если бы комната не изменилась и резкий запах не улетучился, он бы решил, что отключился всего на мгновение.
— Я же говорила, дух у него крепкий, — раздался сбоку голос Цзюшао. — Вот лекарство, пои его дважды в день. Через пару дней сможет вставать и ходить. Нечего валяться в постели, вредно это.
С этими словами Цзюшао подошла, бесцеремонно похлопала Чжуан Чао по груди и спросила:
— Молоко прибывает?
Чжуан Чао: «...»
— Если грудь нальётся, то...
— Так-так-так, — Е Цзянь потянул её за рукав назад. — Милая барышня, в его чертогах есть кому позаботиться о таких вещах. Не девичье это дело...
— Ого, вспомнили наконец, что я девица! — Цзюшао взяла Чжуан Чао за запястье, проверила пульс и удовлетворенно кивнула: — Порядок.
— А где ребёнок? — Чжуан Чао уставился на Лоухая. — Ты видел малыша?
— Да он от тебя... ни на шаг, — промямлил Сюаньу. — Кабы не... не опытные слуги, ваш ребёнок давно бы уже... зашёлся от гнева.
— Ребёнок! Мой сыночек! — Чжуан Чао с силой хлопнул Лоухая по плечу (тот только сейчас окончательно убедился, что супруг в полном порядке и полон сил). — Живо неси его сюда!
Слуги тут же принесли из соседней комнаты плотно укутанного младенца. Человеческий детёныш, с ног до головы завернутый в пелёнки, увенчивался двумя белыми тигриными ушками, а под тканью, должно быть, прятался тигриный хвостик. На мордочке алели точно такие же демонические метки, как у Чжуан Чао, — несколько изящных алых мазков на лбу и под глазами.
Лоухай с трепетом взял малыша на руки. Имени дитя еще не получило, но от одного взгляда на этот крошечный личик на душе у отца расцветала радость. Младенец, словно почувствовав родное тепло, медленно приоткрыл глазки, посмотрел на Лоухая, причмокнул губками и снова заснул.
— Он на меня посмотрел! — вдруг выпалил Лоухай.
— По-посмотрел — и что с того?! — опять подал голос Сюаньу. — Чё вылупился? Назад пошёл!
— Я... — Лоухай замер, передал ребёнка Чжуан Чао и виновато улыбнулся: — Заволновался немного.
— Ух ты... — Чжуан Чао принял сына, изумляясь тому, какой тот крошечный. Ручонки совсем малюсенькие, глазки закрыты, на головке смешно вихорятся мягкие пушистые волосики, а тигриные ушки время от времени забавно вздрагивают. Сердце Чжуан Чао зашлось от нежности.
Детское имя придумали заранее — Сюньсюнь. А вот с настоящим именем выходила замишка: Лоухай сам решить не мог, у Чжуан Чао ума на мудреные иероглифы тоже не хватало, так что всю ответственность за выбор имени решено было переложить на Чжуцюэ.
Чжуцюэ чинно кивнул:
— У меня дела, я пойду.
— Эй! — окликнул его Чжуан Чао. — Ты же сам дал имя Лоухаю!
— Ты хо-хочешь знать, как он его придумал? — вмешался Сюаньу. — Он тогда проснулся... глаза продрал, глядь в окно — а внизу... море под замком. Вот и назвал его... Лоухай — «море у башни».
— Счастливого пути, удерживать не смеем, — мгновенно передумал Чжуан Чао.
Он бережно прижал к себе сына, поцеловал Сюньсюнь в крошечный носик, чувствуя, как душу затапливает ласковое тепло.
— Пока пускай будет Сюньсюнь, — Лоухай присел на край кровати и обнял Чжуан Чао за плечи. — Впереди ещё вся жизнь, успеем придумать.