Голова Гу Цзиньяня налилась свинцовой тяжестью, даже дыхание обжигало губы. Он с трудом разжал сухие губы, но из сдавленного горла вырвался лишь хриплый шепот:
— Воды...
Чу Чжань тут же отложил полотенце и налил воды. Бережно приподняв голову больного, он поднес стакан к его губам.
Напившись, Гу Цзиньянь обессиленно опустился на подушки. Он затуманенным взглядом следил, как Чу Чжань отнес стакан, взял полотенце и скрылся в ванной. Вскоре оттуда донесся шум воды.
Когда он вернулся и вновь приложил прохладную ткань к его лбу, приятный холодок мягко коснулся пылающей кожи.
Вскоре прибыл доктор Су в сопровождении ассистента с медицинским саквояжем. Осмотрев больного, врач повернулся к Чу Чжаню:
— Придется поставить две капельницы.
Слуга тотчас подкатил штатив. Доктор Су подготовил раствор и ввел иглу в вену Гу Цзиньяня.
— Ночью за ним нужен глаз да глаз, — напутствовал врач. — Если к утру жар не спадет, поставим еще две.
— Хорошо, — Чу Чжань бросил взгляд на кровать и благодарно кивнул: — Спасибо, что приехали в такой час. Возвращайтесь к себе, отдохните.
Едва доктор Су ушел, Чу Чжань присел у постели. Гу Цзиньянь смежил веки и погрузился в сон: лекарство подействовало, облегчив боль, и хмурая морщинка у него на лбу постепенно разгладилась.
Уходить этой ночью Чу Чжань не собирался. Он намеренно остался следить за капельницей — чтобы, очнувшись, Гу Цзиньянь первым делом увидел подле себя исполненного нежности и заботы мужчину.
Разглядывая бледное лицо больного, Чу Чжань невольно предался размышлениям. В прошлый раз, в собственном гипнотическом сне, Гу Цзиньянь вел себя как сорвавшийся с цепи пес. Теперь же, в чужом мире, он был кроток, точно ручной кролик.
Впрочем, зная настоящий характер Гу Цзиньяня, Чу Чжань сомневался, что тот изменился по доброй воле. Скорее всего, тот попал в такую же ловушку: его тело и речь подчинялись законам чужого сценария. Или же, как в воспоминаниях юного Чу Чжаня, Гу Цзиньянь лишь наблюдал за происходящим со стороны, точно сторонний зритель.
Правду удастся узнать только после завершения сеанса.
— Ого, ты что, собираешься просидеть над ним до самого утра? — раздался шепот Лю Сюня. Тот уже успел соснуть и теперь с удивлением разглядывал друга.
Чу Чжань, у которого от усталости слипались глаза, со вздохом отозвался:
— А что мне остается? Все ради твоего лечения и моих премиальных.
Лю Сюнь хихикнул:
— Огромное спасибо за твои великие жертвы, доктор Чу! Отныне я твой верный вассал! Ладно, держись, Гу Цзиньянь точно растрогается до глубины души. А я пошел дальше спать.
— Иди уже.
Убедившись, что Лю Сюнь отключился, Чу Чжань подложил на стул подушку. Во флаконе оставалась еще половина раствора, так что он устроился поудобнее, рассчитывая хотя бы немного вздремнуть.
Когда Гу Цзиньянь очнулся, он первым делом увидел Чу Чжаня: тот сидел, скрестив руки на груди и бессильно уронив голову на плечо. На изможденном лице под длинными ресницами залегли темные тени.
Гу Цзиньянь бросил взгляд на капельницу и попытался приподняться на локтях, но даже от легкого движения Чу Чжань тут же очнулся.
Разомкнув туманные от сна глаза, Чу Чжань несколько секунд смутно всматривался в больного. Поняв, что Гу Цзиньянь с трудом пытается сесть, он тряхнул головой, отгоняя остатки дремоты, встал и поспешил поддержать его:
— Пить хочешь? Или проголодался?
Гу Цзиньянь качнул головой и, преодолевая слабость, спустил ноги с кровати. Он вознамерился подняться вместе со штативом, но едва встал, как земля ушла из-под ног, и он едва не рухнул.
Чу Чжань подхватил его под локоть:
— Тебе что-то нужно? Скажи, я принесу.
Лицо Гу Цзиньяня окаменело. Он поджал губы и с явной неохотой выдавил:
— В туалет.
Чу Чжань посмотрел на дверь ванной, а затем на слабого, не удерживающегося на ногах больного.
«М-да...»
Похоже, сценарий с высокой температурой вышел чересчур убедительным — пациент не мог справиться даже с элементарными нуждами.
«Он же даже стоять не может, куда ему...» — Чу Чжань почувствовал укол вины.
Осмотрев комнату, он помог Гу Цзиньяню снова опуститься на кровать. Пока тот недоуменно наблюдал за ним, Чу Чжань выскользнул за дверь и через минуту вернулся, держа в левой руке пустую бутылку из-под минералки, а в правой — глубокую пиалу.
Подойдя к постели, он продемонстрировал оба предмета.
Гу Цзиньянь поднял взгляд, абсолютно ничего не понимая.
Чу Чжань с серьезным и сочувствующим видом пояснил:
— Воду я вылил, бутылка чистая. У тебя сейчас совершенно нет сил, так что... — Он запнулся, но, желая развеять смущение больного, продолжил максимально деликатно и строго: — Ты болен, в этом нет ничего постыдного, не бери в голову. Выбирай, что удобнее — бутылка или пиала? Если думаешь, что в пиалу не поместится, на кухне есть супница.
Гу Цзиньянь вспыхнул от стыда и ярости. Стиснув зубы, он смерил Чу Чжаня тяжелым, непередаваемым взглядом.
Чу Чжань на миг опешил, а затем его озарило:
— А... тебе по-большому или по-маленькому?
Гу Цзиньянь аж дрожал от возмущения. Отвернувшись, он с упрямым видом попытался подняться сам, чтобы добраться до ванной.
Чу Чжань вздохнул. Ладно, раз уж сам написал такой сюжет, придется выкручиваться.
Отложив бутылку и пиалу, он шагнул вперед, чтобы помочь, но Гу Цзиньянь грубо оттолкнул его:
— Не надо!
— Не упрямься. Упадешь там — мне же тебя вытаскивать придется, — отрезал Чу Чжань.
Не терпя возражений, он властно обнял его за талию, а второй рукой подхватил штатив.
Гу Цзиньянь сопротивлялся всей душой, но выбора не было. Одной рукой с катетером он держался за капельницу, а вторую вынужден был положить на плечо Чу Чжаня, перенося на него свой вес.
Оказавшись перед унитазом, Гу Цзиньянь сквозь зубы процедил:
— По-маленькому.
— Угу, — откликнулся Чу Чжань, продолжая удерживать его, но отвернул лицо в сторону.
Однако Гу Цзиньянь абсолютно не привык справлять нужду в чьем-либо присутствии. Как он ни старался, стыд сковывал тело.
Прошло полминуты, но никаких звуков не последовало. Учитывая, что в Гу Цзиньяне было почти метр девяносто роста и весил он прилично, Чу Чжань не удержался от вопроса:
— Что такое... не получается?
—... Невмоготу, когда кто-то рядом.
— И что делать? — спросил Чу Чжань. — Может, вызвать доктора Су, чтобы он поставил катетер?
Гу Цзиньянь тяжело и обреченно вздохнул.
— Ладно, не суетись, настраивайся спокойно, — утешил его Чу Чжань.
Картина выходила весьма странной: двое взрослых мужчин стояли в тихой ванной в обнимку.
Когда Гу Цзиньянь наконец закончил, у него пылали даже кончики ушей.
Чу Чжань подвел его к раковине, включил воду, тщательно намылил его руки жидким мылом, ополоснул и вытер насухо. Лишь после этого он вернул в спальню больного, отводящего взгляд.
Чу Чжань снова опустился на стул и начал клевать носом. А вот Гу Цзиньяню сон больше не шел. Он молча наблюдал за тем, как мужчина напротив подпирает щеку рукой и время от времени вздрагивает, засыпая.
Гу Цзиньянь не узнавал его. В груди поднималось странное, ни на что не похожее чувство.
В его памяти Чу Чжань всегда оставался взрывным, жестоким и грубым — с нежностью тот не имел ничего общего. Нынешний Чу Чжань казался абсолютно чужим.
Неужели годы действительно способны так изменить человека? Гу Цзиньянь погрузился в раздумья. Если Чу Чжань и впредь будет таким...
Впервые за восемь лет он по-настоящему внимательно рассматривал человека на стуле. Даже простая пижама не могла скрыть его изящества.
Длинные ресницы слегка подрагивали в такт ровному дыханию. Тонкие губы слегка приоткрылись, обнажая белизну зубов. Взор Гу Цзиньяня скользнул ниже, к белоснежной шее, и задержался на четко очерченном кадыке.
Сейчас этот мужчина выглядел умиротворенным и беззащитным.
На мгновение Гу Цзиньяню показалось, что стоит лишь протянуть руку и сжать пальцы на этой шее, как он легко подчинит себе человека, который восемь лет унижал и изводил его.
Но тут Чу Чжань открыл глаза. Его взгляд, подернутый дымкой сна, встретился с его взором. Лицо его оставалось прохладно-отстраненным, но совершенно безвредным:
— Раны на спине болят? Не можешь заснуть?
Гу Цзиньянь мгновенно спрятал мимолетную вспышку жестокости, и его взгляд вновь стал равнодушным:
— Можешь идти спать. Позови слугу.
Чу Чжань тихонько усмехнулся:
— Лучше я сам подежурю. Вдруг прислуга станет спускать все на тормозах? Да и в туалет тебе с ними ходить неудобно.
Темные зрачки Гу Цзиньяня едва заметно дрогнули.
— К тому же... в твоем жаре есть и моя вина...
— Почему ты вдруг стал так добр ко мне? — перебил его Гу Цзиньянь. Он впился взглядом в его лицо, словно пытаясь распознать скрытый коварный умысел.
Вопрос был ключевым: от ответа зависело, поднимется ли сегодня уровень симпатии.
Чу Чжаню требовалось тщательно взвешивать каждое слово. Он мысленно пробежался по мозаике прошлых воспоминаний.
Канонический сюжет этой истории о «богатой канарейке» вырисовывался четко: восемь лет Чу Чжань цеплялся за Гу Цзиньяня ради карьеры, притворялся, но так и не полюбил. Когда появился Ло Юй, Чу Чжань проявил неблагодарность, попытался сбежать, но Гу Цзиньянь удерживал его силой.
Но теперь ролями они поменялись. Чу Чжань не мог говорить с позиции содержанки. Ему нужно было мыслить как властный покровитель.
Из прошлых сцен Чу Чжань понял: Гу Цзиньянь относится к тому типу людей, которые любят молча, глубоко пряча чувства и не умея их выразить. Из-за этого «канарейка Чу» за восемь лет не ощутил и капли любви, испытывая лишь муки принуждения.
Теперь, войдя в роль господина Гу, Чу Чжань должен был дать «канарейке Гу» почувствовать эту спрятанную любовь — высказать то, что тот таил в себе восемь лет.
Чу Чжань опустил голову и тяжело вздохнул. Спустя мгновение он медленно поднял взгляд; на его губах блуждала едва заметная, горькая улыбка.
— Я стал добр к тебе не вдруг.
В его светлых глазах промелькнула глубокая, нерастраченная печаль.
— Я относился к тебе хорошо все эти восемь лет. Просто ты этого не замечал — а может, я сам не умел выражать чувства и только причинял тебе боль.
Чу Чжань снова устало вздохнул:
— Ты, наверное, думаешь, будто я удерживаю тебя подле себя из упрямства, не желая смириться с тем, что тебе нравится Ло Юй. Но ведь прошло восемь лет, а не восемь дней. Разве дело только в задетом самолюбии? Я закрывал глаза на твою ложь, позволял тебе дурачить меня... И все это вовсе не от глупого упрямства... Ладно. Впредь я не стану тебя мучить.
Гу Цзиньянь затаил дыхание. Слушая этот глухой, исполненный безысходности монолог, он почувствовал, как дрогнули кончики его пальцев.
— Почему? — выдохнул он.
Чу Чжань посмотрел на него с чувством полного смирения:
— Наверное, ты никогда меня не полюбишь, но и отпустить тебя я не в силах. Жить в постоянной вражде, как прежде, больше нет смысла. Я понял: чем мучиться вдвоем, пусть хотя бы один из нас будет счастлив.
Чу Чжань мягко улыбнулся ему:
— И я хочу, чтобы этим счастливым человеком был ты.
В памяти Гу Цзиньяня это был их первый за восемь лет спокойный, откровенный разговор. И пусть говорил один Чу Чжань, его слова, подобно тихому ручью, медленно проникали в самую глубину души.
Закончив, Чу Чжань поудобнее откинулся на спинку стула и отвернулся к панорамному окну, мысленно прокручивая сказанное.
Были ли эти слова тем, что настоящему Гу Цзиньяню хотелось высказать за все восемь лет? И если бы тот говорил сам, с каким выражением лица и интонацией он произнес бы их?
Впрочем, Чу Чжань тут же подумал, что даже получи тот такой шанс, гордость не позволила бы ему открыться. Он бы лишь молча сводил себя с ума, пока отчаяние не довело бы его до предела, вынудив вместе шагнуть в бездну.
Слишком гордый. Слишком упрямый.
Сквозь чистое стекло панорамного окна Чу Чжань словно наяву увидел силуэт Гу Цзиньяня, одиноко стоящего в полумраке.
За окном простиралась непроглядная ночь, обрисовывающая его одинокую фигуру. Он стоически курил одну сигарету за другой, не шевелясь, терпеливо перенося бесконечную тьму, сотканную из лжи и предательства.
Вглядываясь в отражение лежащего на кровати Гу Цзиньяня на гладком стекле, Чу Чжань тихо, сдавленно проговорил:
— Отдыхай.
И на душе у него внезапно стало невыносимо горько.