Управляющий Ян пробыл в столовой недолго — поговорил с Чу Чжанем минут десять и ушёл отдыхать. Доктор остался один в огромном, затонувшем в тишине зале. Слуги давно разошлись, оставив гореть лишь одинокое бра. Этот короткий разговор отозвался в груди Чу Чжаня тяжёлой, давящей душнотой.
— В тот год, когда с вами случился несчастный случай… полгода спустя молодого господина похитили. Неужели он ничего вам не рассказывал?
— Нет.
— Его схватили заклятые враги семьи.
Сердце Чу Чжаня болезненно сжалось:
— Он пострадал?
Управляющий тяжело вздохнул, и на его лице промелькнула такая глубокая скорбь, будто ранен был не Гу Цзиньянь, а он сам:
— Похитители подожгли склад. К счастью, полиция подоспела вовремя и успела вытащить молодого господина из огня. Вот только…
— Что «только»?
— С того самого дня между ним и отцом пролегла пропасть. Да и вся семья Гу с тех пор пошла по швам.
Гу Цзиньянь никогда не заговаривал об отце. Даже в детстве от него можно было услышать только про дедушку.
— Он говорил, будто его родители рано умерли, — нахмурился Чу Чжань. — Когда это произошло?
Управляющий изумлённо приоткрыл рот, а затем обескураженно нахмурился:
— Он сказал вам, что его отец мёртв?
— Что вы имеете в виду? — не понял доктор.
— Мать молодого господина действительно скончалась от болезни, когда ему исполнилось два года. Но отец… его отец жив и поныне.
Чу Чжань опешил. Слова застряли в горле. Лишь спустя недобрую паузу он смог выдавить:
— Почему же тогда Цзиньянь так сказал?
— Не прошло и года после смерти супруги, как господин Гу-старший женился снова. Мальчику тогда едва исполнилось три года. В дом привели не только новую хозяйку, но и двухлетнего ребёнка.
Чу Чжань поражённо вскинул брови:
— Мальчик на год младше? Это сын мачехи от первого брака или…
— Его единокровный брат, — тихо ответил Ян. — Брачный союз родителей молодого господина был лишь холодным расчётом двух семей, любви там не водилось. А вторая жена оказалась университетской пассией его отца. Как только новая супруга переступила порог вместе с младшим сыном, отец окончательно списал старшего со счетов. Воспитание мальчика взял на себя старый господин. Дедушка души в нём не чаял, но спуску не давал — растил наследника империи. Каждодневная учёба, бесконечные дисциплины и уроки… Потому-то юный хозяин и сбегал из дома. Так вы с ним и познакомились.
Гу Цзиньянь стал жертвой разменной монеты в руках влиятельных кланов. Материнская ласка угасла слишком рано, а отец построил счастливую ячейку общества с новой пассией, превратив родного первенца в лишний элемент.
Годами лишённый родительского тепла, мальчик неизбежно замыкался в себе, взращивая угрюмость, нелюдимость и вспышки неконтролируемой крайности.
Раньше, выстраивая терапию, Чу Чжань опирался лишь на поведенческие симптомы Цзиньяня, не погружаясь глубоко в драму его семьи. Лишь сейчас до доктора дошло: истоки этой удушающей, навязчивой потребности в абсолютном контроле и множественной личности кроются в детских травмах, нанесённых родным домом.
— Вы упомянули, что после спасения из рук похитителей между Цзиньянем и его отцом залегла вражда. Что там произошло?
— Ох, трещина пробежала между ними задолго до того дня, — вздохнул управляющий Ян. — Отец никогда не искал с ним сближения, и мальчик, пусть и маленький, всё прекрасно чувствовал. Однако то похищение… — Старик тяжело сглотнул, в его глазах блеснула давняя горечь. — Отец тогда вонзил ему нож в самое сердце.
— В тот день враги схватили обоих братьев. И требовали они вовсе не выкуп. Шантажистам нужна была только месть.
— И… что дальше? — Голос Чу Чжаня внезапно зазвенел от невольного напряжения.
— Похитители поставили отца перед выбором: он мог спасти лишь одного ребёнка. А второго…
* * *
Управляющий вместе со слугами уже давно отправился по своим комнатам. Чу Чжань один сидел за длинным обеденным столом. Страшные слова Ян Бо эхом отдавались в голове, складываясь в мозаику, от которой щемило и жгло в груди.
За спиной раздались лёгкие шаги. Обернувшись, он увидал Гу Цзиньяня, спускавшегося по лестнице в домашней пижаме.
— Ты чего тут сидишь в темноте?
Чу Чжань выдавил улыбку, пряча за ней бурю чувств:
— Дядя Ян пошёл спать, а я как раз собирался наверх. Ты уже умылся?
— Угу, — отозвался Цзиньянь. При виде доктора его взгляд непринуждённо потеплел. — О чём вы с ним толковали?
— Да так, ни о чём особенном. Повспоминали, каким сорванцом ты был в детстве.
Цзиньянь иронично вскинул бровь:
— Скажешь тоже! Я был самым послушным ребёнком.
— А то как же, — Чу Чжань поднялся из-за стола и хлопнул его по плечу. — Пойдём наверх, пора спать.
Войдя в спальню, Чу Чжань сразу направился в ванную: в голове царил полный хаос, и он просто не мог вынести прямого взгляда Цзиньяня.
Стоя под струями душа, он чувствовал, как густой пар только сильнее затуманивает разум.
Дефицит любви в семье, ранняя смерть матери, потеря единственного близкого человека — названного брата, предательство отца, выбравшего другого сына во время похищения, а затем и смерть дедушки…
Чу Чжань крепко сжал челюсти, подставляя лицо под горячий поток.
Вот она, истинная причина психического расстройства Гу Цзиньяня. Вот почему в подсознательном мире гипноза его реакция каждый раз принимала столь уродливые, крайние формы!
В первом гипнотическом сне он увлёк за собой на дно океана человека, чьей любви так и не смог добиться.
Во втором — имея шанс спастись, бросился обратно в пылающую машину, чтобы вытащить доктора из катастрофы.
И его вторая личность, наотрез отказавшаяся возвращаться в гипнотический цикл…
Всё произрастало из детской травмы. Неполученная любовь заставляла его с безумной, отчаянной хваткой цепляться за единственного дорогого человека.
Чу Чжань прекрасно понимал: исцеление подобных ран требует не одного дня и даже не одного года. Это долгий, мучительный процесс длиной в жизнь.
Но реальный Гу Цзиньянь всё ещё лежит в коме, а сам Чу Чжань застрял в этом сфабрикованном разумом мире на неопределённый срок.
Он не знал, сколько ещё просуществует эта иллюзия и что прямо сейчас происходит с телом Цзиньяня в больнице. Одни лишь питательные растворы долго удерживать жизнь не смогут. Что если…
Паника ледяной иглой пронзила сердце. Если гипнотический сон развеется только в случае смерти реального Гу Цзиньяня…
Нет! Чу Чжань не имел права так рисковать. Если его догадка верна, он обязан разорвать этот порочный круг самостоятельно.
Самоубийство внутри сна оставалось крайним вариантом. Куда надёжнее найти «дверь», через которую он сюда попал — ведь именно они служат мостами между реальностью и гипнозом.
«Дверь…» — прошептал Чу Чжань и резко вскинул голову.
«Двери!»
Пять дверей. Он прошёл через четвёртую, попав в это воспоминание. Предыдущие скрывали за собой прошлые отрезки жизни.
Но оставалась ещё одна!
«Пятая дверь».
Сердце в груди заколотилось как сумасшедшее. За последней дверью лежало неизвестное, которое он просто обязан исследовать. Чу Чжань был свято убеждён: лишь там таится ключ к пробуждению спящего Гу Цзиньяня.
Однако, как только мысли прояснились, душу охватила мучительная терзающая тоска.
Принять это решение означало одно: ему придётся досрочно попрощаться с Гу Цзиньянем, стоящим за дверью ванной.
Представив, что этот юноша, сохраняющий детские воспоминания и ждавший его больше десяти лет, вновь столкнётся с болью утраты, Чу Чжань почувствовал, как горло сжимает спазм удушья.
Раздался стук в дверь:
— Брат, ты скоро? Слишком долго моешься!
— Уже выхожу, — ответил Чу Чжань, глубоко вдохнув и силой воли подавив подступающие слёзы.
Он выключил воду, вытерся и натянул пижаму.
Из зеркала на него смотрел бледный человек с налитыми кровью глазами — опустошённый и осунувшийся.
У Чу Чжаня едва хватило сил сделать шаг к выходу.
Цзиньянь не раз с тревогой спрашивал, не исчезнет ли он снова. Чу Чжань лукавил, давая смутные обещания. Прежде он надеялся, что когда гипнотический мир рухнет сам собой, ему не придётся нести этот тяжкий моральный груз.
Но время шло, а бездействие становилось смертельно опасным для лежащего в коме больного.
Чу Чжань всегда считал, что умение легко прощаться — обязательный навык любого взрослого человека. Но на этот раз отстранённая лёгкость оказалась ему не под силу.
— Брат? — снова окликнул его Цзиньянь.
Чу Чжань стоял, упёршись руками в раковину. На сей раз он не мог заставить себя снова солгать. Гу Цзиньянь давно вырос из возраста, когда его можно было утешить шариком мороженого.
Но ещё страшнее было подумать, что после его исчезновения этот парень продолжит жить в гипнотическом сне, сжигая себя в бесконечном ожидании.
Он не мог облечь свой уход в красивую фальшивку и обречь Цзиньяня на мучения.
Ополоснув лицо ледяной водой, чтобы смыть следы слабости, Чу Чжань переступил порог ванной.
Цзиньянь всматривался в него с мгновенно возникшей тревогой. Шагнув навстречу, он сжал ладонь доктора:
— Брат, почему ты такой бледный? Что случилось?
Чу Чжань смотрел на это юное, дышащее жизнью лицо, на глаза, в которых отражался только он один, и понимал: решимость — слишком хрупкая вещь.
Слова застревали в сухом горле.
Гу Цзиньянь сегодня был так искренне счастлив. Радовался, что привёл его в родовой дом, познакомил с дядей Яном, радовался приближающемуся Новому году, который они впервые встретят вместе.
Чу Чжань так и не смог произнести роковые слова.
— Наверное, перегрелся под горячей водой… Голова немного кружится.
— Пойдём, тебе надо лечь.
Чу Чжань кивнул, подошёл к кровати и опустился под одеяло. Раньше он избегал спать лицом к Цзиньяню, но сегодня сам повернулся к нему.
Цзиньянь прикоснулся ладонью к его лбу, а затем тыльной стороной кисти — к щеке:
— Почему ты такой холодный?
— Всё в порядке, — Чу Чжань перехватил его руку. — Ложись. Поговори со мной.
Цзиньянь почувствовал неладное, но редкая, трепетная нежность Чу Чжаня мгновенно вскружила ему голову.
— Гу Цзиньянь…
— А?
И доктор снова умолк. Его колеблющийся, полный недосказанности взгляд заставил юношу судорожно натянуться, как струну:
— Брат, ты хочешь мне что-то сказать?
В голосе восемнадцатилетнего парня проскользнул завуалированный страх. Выросший в обстановке эмоционального голода, он мгновенно считывал малейшие перемены в настроении близких, привыкнув заранее ждать худшего.
У Чу Чжаня сжалось сердце.
«Ещё немного… Пусть пройдёт совсем чуть-чуть времени».
Он остро ощутил собственную беспомощность как психотерапевта. Находясь рядом с пациентом, он должен был дарить ему покой и исцеление, а приносил лишь тревогу, боль и страх разлуки. Единственное, что было в его силах прямо сейчас — подарить Гу Цзиньяню ещё один счастливый день. Хотя бы дать ему спокойно встретить этот праздник.
— Скоро Новый год, — тихо спросил Чу Чжань. — Чего бы ты хотел больше всего?
Услышав этот вопрос, Цзиньянь не расслабился — напротив, его лицо сделалось ещё более напряжённым:
— Почему ты вдруг спрашиваешь?
Чу Чжань мягко погладил его по плечу, попытавшись развеять чужую тревогу теплой улыбкой:
— Ну что ты так насупился? Я просто раздумывал, что бы такое тебе подарить. Это ведь наш первый общий Новый год. Так ты скажешь или нет?
Цзиньянь облегчённо выдохнул, и на его губах расцвела улыбка:
— Брат, мне понравится абсолютно всё, что бы ты ни выбрал. — Он сделал паузу, не сводя глаз с доктора. — А лучше… подари мне одно новогоднее желание.
— Желание? — переспросил Чу Чжань, замирая.
На мгновение им овладел панический страх: что если Цзиньянь попросит остаться с ним навсегда?
— Какое ещё желание?
Кончики ушей Гу Цзиньяня вспыхнули густым румянцем. В этом жесте с головой выдавала себя пылкая, неуклюжая первая любовь восемнадцатилетнего юноши:
— Позже скажу. На сам праздник.
Чу Чжань молчал несколько секунд, а затем кивнул:
— Хорошо. Если это в моих силах.
Сердце Гу Цзиньяня заколотилось с удвоенной силой. С этой минуты он с нетерпением начал отсчитывать дни до наступления Нового года.