Чу Чжань смутно подумал: сквозь негу сна доносился стук капель. Летняя погода так непостоянна — снова пошел дождь.
Кровать в спальне стояла у самого окна. Должно быть, утром, пока держалась прохлада, створку оставили открытой, и теперь косые струи захлестывали в комнату, мелкой дробью сеча по лицу.
Чу Чжань провел ладонью по щеке и в недоумении мысленно замер:
«Странно... Почему капли такие горячие?»
Сквозь мутную пелену дремоты проклюнулось недоброе предчувствие. Сердце ёкнуло. Он вынужденно разомкнул веки.
То, что он увидел, мгновенно лишило его дара речи.
Над ним стоял Гу Цзиньянь. Надув пухлые щеки, мальчишка с искренней обидой и злостью уставился на него. Штанишки сползли до самых лодыжек, обнажив белые детские ножки.
А в ручонке он сжимал...
Сон слетел мгновенно. Да что там сон — Чу Чжань остервенело очнулся! Легкие готовы были лопнуть от вспыхнувшей ярости, в глазах потемнело.
— Мать твою! Ах ты мелкий паршивец!
Вскочив с кровати, он даже не подумал утереться. Сгреб Гу Цзиньяня в охапку и с оглушительным треском заехал ладонью по его пухлой попе.
Мальчишка тут же зашелся в визге, забился, заболтал руками и ногами, но Чу Чжань мертвой хваткой прижал его животом к своим бедрам и принялся наотмашь потчевать затрещинами.
— Совсем из ума выжил?! Ты что творишь, а?!
Гу Цзиньянь заливался слезами, но упрямо ревел, не желая просить прощения:
— Брат плохой! Брат играет с другими! У-а-а-а!..
— Похоже, я слишком тебя избаловал! Совсем страх потерял! Ну ничего, сегодня я из тебя всю дурь выбью!
Чу Чжань от гнева едва соображал, что делает, и шлепал от души.
Вскоре на белой коже расцвели багровые отпечатки. Сначала мальчишка из принципа сжимал зубы и выкрикивал проклятия, но обжигающая боль от ударов быстро сбила с него спесь. В конце концов он не выдержал и заголосил во весь голос, захлебываясь слезами:
— Гэ-гэ, не надо! Прекрати! Пожалуйста, гэ-гэ!
— Еще раз нассышь мне на лицо?!
— Не-е-ет... Ик... Больше не буду! Хнык...
Чу Чжань влепил еще один увесистый шлепок и рыкнул:
— Зачем ты это сделал?!
От каждого удара ребенок вздрагивал и выгибался, точно подсеченная рыбешка. Захлебываясь соплями и слезами, он пролепетал:
— Не хочу, чтобы ты женился на ком-то... У-у-у! Я хочу быть папой... А гэ-гэ на меня не смотрит, только спит! Мне же больно в душе, у-у-у!
У Чу Чжаня от такого объяснения буквально отняло речь. Из-за того что у этого мелкого негодника испортилось настроение, ему прилетела струя в лицо?!
Впрочем, надолго распускать руки над ребенком нельзя. Как бы ни кипела обида, глядя на горящие, опухшие ягодицы Гу Цзиньяня, Чу Чжань вынужден был опустить руку.
— Гэ-гэ... — Ребенок всхлипывал, с трудом переводя дыхание и пытался заглянуть ему в глаза.
Чу Чжань не имел ни малейшего желания разговаривать. Скинув пацана с колен на кровать, он с тяжелым сердцем направился прямо в ванную.
Осознав всю тяжесть содеянного и немного остыв после взбучки, Гу Цзиньянь струсил. Несмотря на резкую боль в ягодицах, он осторожно сполз с кровати и, хромая, подкрался к запертой двери ванной.
Чу Чжань почистил зубы, а затем принялся с остервенением драить себя мочалкой с головы до ног. Лишь уверившись, что смыл с себя все следы «дождя», он заметил, как горит и ноет собственная ладонь. На душе снова заскребли кошки.
Смыв пену, он распахнул дверь. Гу Цзиньянь так и стоял у порога, не подняв штанишек, и со слезами на опухших глазах снизу вверх смотрел на него.
Чу Чжань все еще кипел от гнева, но вид взлохмаченного, несчастного ребенка заставил сердце слегка отмякнуть.
Тем более когда тот жалобно шмыгнул носом:
— Гэ-гэ...
— Надень штаны, — пусть и строго, но уже куда более мягким тоном проговорил Чу Чжань.
Слыша оттаявший голос, Гу Цзиньянь окончательно поддался захлестнувшей его обиде. Слезы снова хлынули градом.
— Гэ-гэ, мне так больно...
Попа и правда пылала — тут уж штаны натянуть невозможно. Чу Чжань тяжело вздохнул, наклонился и совсем сдернул с его лодыжек измятую ткань.
Спорить с ребенком не хотелось, но держится он пока отстраненно.
Вечером им снова предстоит идти на площадь, поэтому Чу Чжань занялся ужином. За все время готовки и самой трапезы он не обронил ни слова.
Гу Цзиньянь тоже не смел подавать голос. Сверкая красными полупопиями, он хвостиком плелся за старшим, лишь изредка боязливо шептал «гэ-гэ», а не дождавшись ответа, удрученно опускал голову.
Поужинав, Чу Чжань стал собирать вещи. Боковым зрением он заметил, как Гу Цзиньянь, морщась от боли, пытается натянуть штанишки.
Чу Чжань нахмурился:
— Ты остаешься дома.
— Я с тобой!
— Не стану с тобой нянчиться, — отрезанным тоном предупредил Чу Чжань. — Если устанешь или не сможешь идти, на руки не возьму.
Мальчик торопливо подтянул поясок, натянул босоножки и, подойдя вплотную, заглянул Чу Чжаню в лицо:
— Я сам дойду.
Когда дело касалось совместных прогулок и возможности быть рядом с Чу Чжанем, Гу Цзиньянь проявлял несокрушимое упрямство.
Чу Чжань махнул рукой, и они привычной дорогой двинулись к площади.
Подбитый Гу Цзиньянь едва ковылял, но старался изо всех сил не отставать. Чу Чжань, хоть и делал вид, что не замечает его, все же незаметно сбавил шаг.
Путь занял куда больше времени, чем обычно.
Получив урок, Гу Цзиньянь ловил каждый взгляд старшего и старался на совесть.
Два часа подряд он неутомимо предлагал прохожим шарики. Футболка насквозь пропотела, но мальчишка даже не помышлял о том, чтобы присесть и перевести дух.
Подозвав его к себе, Чу Чжань проговорил:
— Все шары я надул. Теперь продавать буду я, а ты сиди тут и отдыхай.
Мальчик замотал головой.
— Сказано — сиди, — строго повторил Чу Чжань.
Гу Цзиньянь неохотно кивнул, хотя садиться не стал.
Чу Чжань спорить не стал. Взяв охапку шаров, он напутствовал:
— Сиди тихо и стереги оставшиеся.
— Хорошо.
Чу Чжань с охапкой шаров пошел вперед. Обычно, когда торговлей занимался ребенок, Чу Чжань не отпускал его далеко, чтобы тот постоянно оставался на виду.
Но сегодня он пошел глубже в толпу, где людской поток был гуще и оживленнее.
Прошло совсем немного времени, и все шарики разлетелись. Чу Чжань решил вернуться, чтобы надуть новую партию.
Однако, выбравшись из толпы, он замешкался: на том месте, где он оставил мальчика, собралась шумная ватага людей. А сквозь гам пробивался отчаянный, звонкий плач Гу Цзиньяня.
У Чу Чжаня ёкнуло сердце, и он бросился туда.
Картина открылась не из приятных: сотрудники городской инспекции подбирали с земли сумку, которую стерег Гу Цзиньянь. Мальчонка вцепился в ремень мертвой хваткой и заходился в крике, но из-за малого роста не удержался на ногах и грохнулся на асфальт.
Сердобольные прохожие бросились его поднимать. Едва оказавшись на ногах и увидав, что инспекторы уносят сумку все дальше, мальчишка всхлипнул и бросился вдогонку.
Чу Чжань подбежал и схватил его за плечо. Приняв его за чужака, ребенок забился в его руках:
— Шарики моего брата! Не трогайте шарики моего брата!
— Тише, тише, это я.
— Шарики моего брата!.. — Гу Цзиньянь вырывался, заливаясь краской от отчаяния, но, повернув голову, разглядел Чу Чжаня.
Крик тут же застрял в горле. Он удрученно опустил голову, не в силах скрыть глубокую вину:
— Я... я не уберег шарики.
Чу Чжань опустил взгляд: на обоих коленях из ободранной кожи проступали алые капли крови.
— Ничего страшного. Забрали и забрали, — Чу Чжань подвел его к скамейке и усадил.
Гу Цзиньянь шмыгнул носом и пробормотал:
— Попа болит...
Затем он полез в карман, выудил оттуда скомканные купюры и протянул Чу Чжаню:
— Пока гэ-гэ ходил, я тоже продал много шариков... Это тебе на учебу.
Ком встал у Чу Чжаня в горле.
Гу Цзиньянь бывал невыносим, капризен и вреден, но Чу Чжань не мог закрыть глаза на главное: в этих детских глазах отражался только он один.
Глядя, как этот малыш в течение дня снует среди прохожих, Чу Чжань еще днем забыл обо всех утренних неприятностях. А сейчас, с расшибленными до синяков коленями, ребенок изо всех сил пытался загладить вину.
В груди Чу Чжаня тоскливо сжалось сердце.
Он пристально вгляделся в личико Гу Цзиньяня и, поддавшись приливу стыда и нежности, тяжело вздохнул:
— Пошли домой.
— Прямо сейчас? — удивленно спросил Гу Цзиньянь.
— Угу, — Чу Чжань улыбнулся впервые за весь вечер.
Осмотрев ссадины на коленях ребенка, он спросил:
— Больно?
Гу Цзиньянь мотнул головой:
— Совсем чуть-чуть.
— Забирайся, — Чу Чжань присел перед ним на корточки. — Понесу тебя на спине.
Гу Цзиньянь просиял так, будто ему подарили весь мир, и от печали по конфискованным шарам не осталось и следа. Раньше Чу Чжань тоже носил его, но лишь после долгих капризов и канюченья.
Сегодня же он предложил сам.
Боясь, что брат передумает, мальчик моментально обхватил его руками за шею.
Осенняя прохлада опускалась на город, так что нести ребенка было совсем не жарко.
— Извини меня, гэ-гэ... — уткнувшись носом в плечо Чу Чжаня, глухо прошептал Гу Цзиньянь на полпути.
— Ничего, — поддержал его Чу Чжань. — В следующий раз найдем другое место для торговли.
— Я про то, что написил тебе на лицо...
Чу Чжань поперхнулся воздухом. Да, воспитательную беседу провести стоило: дурные привычки укореняются с детства. Неудивительно, что у взрослого Гу Цзиньяня Номер Два проскакивало нечто подобное...
Вот только Второму вздумалось пролить не мочу, а... При этой мысли лицо Чу Чжаня снова омрачилось.
— Ты хоть понимаешь, что писать людям на лицо — это дикость и унижение? — строго внушал он. — Скажи спасибо, что досталось мне, я ограничился лишь затрещинами. Попался бы чужой человек — ножницами бы твою пипирку отрезал.
Мальчишка на его спине аж вжал голову в плечи.
Помолчав, он тихо пробормотал:
— Но гэ-гэ ведь мой...
Всякая болезненная собственническая жила от нехватки чувства безопасности. Понимая, откуда произрастает эта слепая привязанность, Чу Чжань принялся с терпением растолковывать:
— Брат принадлежит только самому себе. А ты — себе. Каждый из нас — отдельный человек. Но раз уж я взял тебя к себе, это значит только одно: что бы ни случилось в этом мире, я тебя не брошу. Понимаешь?
Гу Цзиньянь широко распахнул блестящие глаза и звонко переспросил:
— Ты меня не бросишь?!
Чу Чжань хмыкнул:
— Если бы хотел бросить, давным-давно оставил бы на дороге капризного, плаксивого мальчишку, который еще и прудит где попало. Ну так как, нужен ты мне?
— Нужен! Нужен! — обрадованно заболтал ногами Гу Цзиньянь.
Однако тут же обиженно надулся:
— Но днем ты так больно отлупил меня по попе!
— А кто шалил? Сам виноват, вот и получил.
Гу Цзиньянь задумался и вдруг спросил:
— А дяденьку полицейского гэ-гэ станет бить?
— Нет, за такое меня в тюрьму посадят.
— А Ло Юй? Его побьешь?
— Тоже нет. Он мой друг, мы максимум поссоримся.
Гу Цзиньяня осенило:
— Выходит, гэ-гэ бьет только меня! И даже если бьет, все равно не бросает!
Чу Чжань только молча покачал головой, поражаясь выкрутасам детской логики.
В представлении Гу Цзиньяня всё сложилось идеально: если Чу Чжань бьет только его и при этом не прогоняет, значит, он — самый особенный. Стоило этой мысли укорениться в голове, как вся обида улетучилась, и ребенок крепче обнял брата за шею.
На самом деле сегодняшнее поведение Гу Цзиньяня растрогало Чу Чжаня. Мальчишка с таким отчаянием защищал вещи, которые считал принадлежащими старшему...
Даже когда его волокли по жесткому асфальту, он не разжал пальцев.
При воспоминании об этом в груди Чу Чжаня щемило от смеси грустной жалости и тепла.
Он слегка встряхнул ношу за спиной и, глядя на огоньки на той стороне дороги, сказал:
— Пойду куплю тебе мороженое.
Гу Цзиньянь удивленно ахнул, а потом неуверенно возразил:
— Но наши шарики ведь забрали...
— Пустяки. Еще заработаем. А сегодня давай отдохнем — возьмем каждому по порции.
— Ура! — мальчик радостно заерзал на его спине.
Лавка с мороженым находилась на противоположной стороне улицы. Машины мчались непрерывным потоком; светофора здесь не было, лишь нерегулируемый пешеходный переход.
Чу Чжань ссадил Гу Цзиньяня на тротуар и велел ждать: он быстро сбегает туда и обратно.
— Хорошо! — Гу Цзиньянь просиял, прищурив глаза-щелочки.
Он провожал взглядом фигуру Чу Чжаня, который выждал, пока проедет машина, и ступил на «зебру».
Однако секунду спустя оглушительный скрежет и удар заставили его зрачки сузиться от ужаса.